Но в письме к Урании он, как будто против воли, изменил своему характеру и постоянному правилу,-- сорвал с себя покрывало и показался в настоящем своем виде. Что бы ни говорили ревностные его защитники, читая его Опыт о правах и духе народов, Кандид, Поэму на разрушение Лиссабона и Письмо к Урании, мнение его о Боге и Религии Христианской не остается более загадкою. Если в Опыте о народах и в Письме к Урании он обнаружил себя Деистом, признавая все Священное Писание человеческим произведением; то напряжение всех способностей ума в Поэме на разрушение Лиссабона и в Кандиде, чтобы в живой и разительной картине представить физическое и моральное зло, доказывает,-- если он не Атеист, по крайней мере одного мнения с Епикуром и Лукрецием: если Бог и существует, то он оставил мир и людей на произвол случая. Напрасно Лагарп представляет его ревностным почитателем Божества, приводя в доказательство стих его: если бы не существовал Бог, надлежало бы Его выдумать для блага людей2. Все это, равно как и отзывы его в похвалу Религии, не доказывают, что он верил совершенно бытию Божию и Божественности Христианской Религии; а только обнаруживает мнение его, какое влияние понятия сии могут иметь на народные общества.
Кто бы не желал, чтобы сочинения Вольтера и ему подобных оставались навсегда неизвестными для Российского юношества. Но это невозможно. Любопытство есть первая и общая страсть наша. Чем тщательнее скрывают от нас какую-нибудь вещь, тем более стараемся мы узнать ее, хотя б в незнании оной заключалась видимая наша польза. Посему-то любители чтения прежде всего стараются познакомиться с книгами тех авторов, которых сочинения Правительство, по справедливым причинам и для общего блага, старается удалять от юношества, и от таких людей, которые не имеют довольно способностей и просвещения, чтобы в состоянии были судить об них и отличать истинное от ложного. К несчастью, зараза сия быстро распространяется в любезном нашем Отечестве, где Вера Христианская всегда имела свое постоянное убежище. Несправедливо и бесполезно скрывать это. Но где есть болезнь, там необходимы и средства оную врачующие,-- средства верные и действительные, а не ничтожные и бесполезные.
Вот причина, побудившая меня написать следующее сочинение. Чувствую, что предмет превосходит мои способности; но истины, мною защищаемые, ободряют, а усердие к Вере одушевляет меня. Я уверен, что просвещенные читатели, любящие общее благо, из уважения к моему усердию простят моим погрешностям, которые при беспристрастном их замечании со временем могут быть исправлены.
Сочинение сие писано не для Христиан, непоколебимо пребывающих в своей Вере и незнакомых с ложною и пагубною философиею XVIII столетия, но для тех, которые уже знакомы с сочинениями Беля3, Вольтера, Дидерота, Ж. Ж. Руссо, Гельвеция, Мирабо4 и которые находятся или в жалостном неверии, или в мучительном сомнении. Для них помещенные в сочинении моем выражения не будут новостью. Имея дело с такими противниками, я должен был употреблять одинаков с ними оружие -- разум. Ибо здесь дело идет о Священном Писании, непосредственно ль оно происходит от Бога, или есть человеческое произведение; и утверждать все на одних изречениях Священного Писания, значило бы доказывать тем самым, что требуется доказать. Приводимые мною тексты из Священных книг служат или в подтверждение истины познаваемой одним разумом, или для показания, что мысли Вольтера не противоречат учению Христианской Религии.
Все согласны, что Вера и разум не могут быть между собой противны; ибо они оба происходят от Бога, а Бог противоречить Сам Себе не может. Что противно Вере, должно быть противно разуму, и обратно. Ибо если докажется, что хотя одна истина, познанная разумом, не есть истина в отношении к Вере (явное противоречие), то вся вселенная превратится для нас в область магическую, в которой мы не в состоянии будем различать призраков от существенности.-- Действительно, если одна истина может быть не истиною, кто нам поручится за другую? Каким образом будем мы познавать истину, если разум наш не может быть верным к ней указателем и путеводителем? Как можем мы увериться в святости и божественности самой Христианской Религии и отличить ее от других рожденных невежеством и заблуждением, если суждения нашего разума не могут быть порукою в достоверности истины, посредством его познанной? -- Тогда изгладилась бы черта, разделяющая истинное от ложного, как в физическом, так и нравственном мире; и человек, подобно кораблю, лишенному кормчего во время жестокой бури, носился бы по беспредельному морю вероятности и сомнения. Он сомневался бы в бытии всего окружающего его, он сомневался бы в собственном своем существовании {Локк. Essay part. IV, ch. XIX, § 4.}. Признавши сию истину, надобно иметь внимание, чтобы различать то, что противно разуму, от того, что только превосходит наш разум. Первое никогда не может быть следствием последнего. Вера Христианская по существу своему содержит в себе Таинства или предметы превосходящие наш разум. Но можно ли из сего заключить, что сии Таинства противны разуму? {Вера говорит там, где не говорят чувства; но никогда напротив. Она есть свыше, а не против!
Паскаль, col. II, art. VI.
Кто утверждает, что разум наш есть мера всякого познания? Таинства откровенной Религии не суть сами в себе непостижимы. Ибо не смотря на то, что мы понимать их не можем, нет ни малейшего сомнения, что Бог их понимает; следственно, они сами в себе не суть вещи непостижимые.
Вольф. Vernunftgedanken. Haupt. II 5. }
Я по необходимости должен был выписывать мысли Г. Вольтера из Письма его к Урании и из других его сочинений и представлять их в виде возражений. Иногда я делал и собственные возражения, которые могли родиться при чтении сего сочинения, чтобы не оставить читателя без удовлетворения. Если в некоторых местах я говорил условно, это не из действительного сомнения, а желая показать необходимость и пользу Евангельского Учения, в каком бы отношении ни принимали оное: так ли, как человеческое произведение, или как непосредственно от Бога происходящее. Я знаю по опыту, как действительно средство сие для самых ожесточенных Атеистов и Деистов. Догматической утвердительной тон умножает только предубеждение их против защитников Веры.
Цель всех Наук и Искусств должна быть польза или нравственное усовершенствование человека. Всякое произведение Науки и Искусства, не имеющее той или другой цели, а только удовлетворяющее любопытство, доставляющее удовольствие, льстящее праздности, питающее роскошь и возбуждающее страсти, которых действие и без того слишком велико, не заслушивает внимания и одобрения людей благоразумных и истинно просвещенных {Ученость есть совокупность всех частей человеческого познания, которые в рассуждении своего пространства и важности заслуживают быть описаны и методически преподаны. Почему ученость можно почесть как бы хранилищем, заключающим в себе познания человеческого рода. Но в сем хранилище по справедливости должно быть сохраняемо только то, что относится ко всему человеческому роду или к целым народам. Ничто тщетное, бесполезное или порочное frevelhaftes не может иметь в нем места, хотя бы вкус к тому столь далеко распространился, что многие о том изданы были сочинения.