17 Бонштеттен (Бонстеттен) Шарль Виктор de (Bonstetten Charles Victor de) (1745-1832) -- швейцарский философ, социальный мыслитель, публицист, педагог, государственный деятель. Был знаком с Вольтером. Баталии цитирует его "Очерки о человеке" ("Etudes sur l'homme", 1821).
6.
Quoi! Dieu voulut mourir pour le salut de tous,
Et Son trépas est inutile!
Чтобы показать несправедливость мнения Г. Вольтера, я почитаю лучшим средством привесть мнение одного из ученейших мужей вашего времени, который, исследован в самом источнике системы всех древних и новых философов, более нежели кто другой в состояния оценишь пользу и выгоды, проистекающие от Евангельского Учения. Подобные выписки никогда не могут быть излишними.
"Основание Христианства есть самое прекраснейшее зрелище, какое только представляют летописи народной образованности, и самое важнейшее событие в Истории человеческого рода. Высочайшее понятие о Божестве, освобожденное наконец от всех покровов, в которые облекло его суеверие, открылось людям во всей своей высокости, во всей своей чистоте, во всем своем величестве; соединяя в себе совершенство мудрости, неизмеримость могущества, неисчерпаемое сокровище благости, свойства причины творящей, распоряжающей, и трогательный характер Провидения, бдящего над человеком с постоянным попечением. Евангелие истолковало человеку глубокую тайну его предопределения; открыло ему высокое его происхождение, изящную перспективу его будущности, и цель кратковременного пребывания его на земле. Евангелие дало морали уложение самое полнейшее и вместе самое удивительнейшее; освятило все общественные союзы; очистило все сердечные наклонности; определило цену всем действиям; сотворило для несчастия новое достоинство; утешило все горести; вознаградило все пожертвования; заклало все страсти; вдохнуло всякого рода героизм; превознесло и сделало легким самоотречение,-- совершенное забвение самого себя. Оно соединило между собою сии три порядка догматов и правил теснейшею и прекраснейшею гармониею; представило Божество взорам его творений под трогательным видом отца; привело тварь к Творцу чрез поклонение духом и истиною; заставило мораль проистекать из благочестивых чувствований веры; запечатлело мораль утверждением Божественной воли и бессмертия; одушевили сердце человека, человеческое общество совершенно новою жизнию -- жизнию небесного милосердия; соединило любовь к Богу с любовию к подобным нам. Человечество, стенящее под бременем толиких бедствий, преданное толиким заблуждениям и неизвестностям, наконец узрело в Евангелии Божественный свет рассевающий все мраки, обрело в нем источник мира, надежды; и своими восторгами приветствовало ту Религию, которая первая удовлетворила всем его потребностям, исполнила все его желания, и которая некоторым образом оправдалась чрез собственные благодеяния. К толиким благодеяниям соединилось еще то, что составляет один из существенных и отличительных знаков Христианства. Вместо того, чтобы быть исключительным, вместо того, чтобы сосредоточишься в малом числе существ избранных, оно по существу своему стремилось распространяться, сообщаться; оно по существу своему было поклонением повсемственным, сокровищем общим; оно наиболее отыскивало слабых, бедных, несчастных, чтобы принять их в свое усыновление; оно простерло руку к тем, которых оставило счастие; оно призвало к себе существа погребенные в мраке забвения; оно снизошло к самому младенчеству с некоторым родом предпочтения. Языческое богослужение облекало в мифологические аллегории высокие понятия; но сии понятия были сохраняемы только для малого числа в секту посвященных, передаваемы под печатию молчания и в виде таинства. Философия, после продолжительных изысканий, в состоянии была, основываясь на естественной Богословии и на правиле должностей, преподашь истинные и мудрые наставления. Но сии наставления открытые, усовершенствованные с медленностию, смешанные с заблуждениями, более или менее важными, преданные спорам, разделяя отличнейшие умы, могли быть принадлежностию немногих приобыкших к умозрению, и не снисходили до множества. Но сие-то самое множество, презираемое, забытое, и которое однакож составляет массу человеческого общества,-- сие множество, которое обременяют недостатки, труды, страдания, Христианство восстановило, вознесло на высоту своего учения, к блаженству всех своих наслаждений: оно смирило сильных и вознесло смиренных, и из всех людей, какого бы они ни были состояния и отечества, составило одно семейство братиев." М. Degerando. Histoire comparée des systèmes de philosophie, tome IV, chap. XXII.
Я выпишу еще из сочинения знаменитого Канцлера Бакона, которого превознесли похвалами самые Энциклопедисты, и о котором один из них (Дидерот) cказал тоже, что Антисфен о Сократе: вот учитель, которого нам должно слушать.
"Мы одолжены Христианству идеею изящных добродетелей, каких прежде не было на земли, Любовь содержит в себе источник всеобщего добра; а смирение основывает любовь и почтение других на презрении самого себя. Где, кроме Христианства, можно видеть героическое действие, простирающееся до желания привесть самого себя в ничто, и лишиться собственного благополучия, если только сею ценою можно искупить благо человеческого рода. Благочестие выходящее из пределов, но сообразное с духом законодателя, которого нравоучение дышит одним человеколюбием!
"Все почти общества древней Философии оставляли человека в пределах самого себя. Блаженство, поставляемое Сократом и Зеноном в добродетели, клонилось единственно к душевному спокойствию. Эпикур, соединявший благополучие с наслаждением, и полагавший сие последнее в слободе от возмущения страстей, жертвовал всем сей верховной независимости от приключений жизни. Пиррон хотел уволить человека от ига мнений, чтобы освободить его от рабства должностей всякого рода и сия вольность, предающая душу одному собственному побуждению, казалась ему источником счастия. Сам Эпиктет,-- сей непреклонный Эпиктет, заключающий вожделения в теснейший круг надежды, кажется приводит честолюбие в некоторой род оцепенения и бессилия, столь противного общественному благу. Уединенное его блаженство, состоящее в довольстве самим собою, справедливее можно назвать отсутствием болезненных чувствований, нежели наслаждением. Такова мудрость, приводящая все к частному добру! Какая противуположность учения сего с учением Евангелия! Кто не согласится, что не может быть никакого истинно великого и достойного удивления действия без самоотвержения?-- не знаю, говорит Ж. Ж. Руссо, почему приписывают успехам Философии прекрасную мораль, в книгах наших содержащуюся. Сия мораль, извлеченная из Евангелия, была Христианскою прежде, нежели сделалась Философскою. Наставления Платоновы часто возвышенны: но сколько раз падает он в заблуждения! И как далеко простираются заблуждения его! Что касается до Цицерона, можно ли думать, чтобы сей Ритор без Платона мог написать книгу свою о должностях? Одно Евангелие, в отношении к нравственности, всегда верно, всегда истинно, всегда одинаково, и всегда подобно само себе."
7.