-- Как чистокровная лошадь скачет не овсом и водой, а сердцем?
-- Может быть, все-таки встретится колодец?
-- Не думаю. Все колодцы засыпаны. Не видно даже их следов. Если какой-нибудь и есть, то в стороне от пути. Вероятно даже, что он существует, раз те рокандцы с черной птицей и знаменем воспользовались этой дорогой.
Двенадцатый день... У всех напряжение достигло предела. Четверо заболевших охотников, привязанные к носилкам, устроенным между двумя верблюдами, которых ведет Гарриман, -- почти без сознания. Их пульс лихорадочен. Они просят от времени до времени слабеющими голосами все одного и того же -- воды, но воды нет: есть зеленоватая мутная жидкость, которая не утоляет жажды, а вызывает ее. Больных приходится поить этой жижей, от которой их тошнит.
Мэк-Кормик прикладывает к губам пластинку черного нефрита, ту самую, которую ему когда-то подарил на память о своем спасении мирза Низам. Охотник возит ее с собой всегда, когда приходится скитаться по пустыне. Он пользуется освежающей силой ее поверхностей, остающихся живительно холодными.
Боб тоскливо поглядывает на Голоо. Большое тело негра страдает от жажды еще больше других, но тропическая природа обоих все-таки несколько помогает им бороться хотя бы с солнцем. А оно жжет немилосердно. Теперь уже не выжидают захода его для начала движения, -- идут день и ночь, но зато привалы очень часты: их делают каждые полчаса.
Ученые то и дело вынимают свои путевые дневники, записывая время остановок.
Все молчат, но все понимают, что если завтра не найдут воды -- экспедиция погибла.
В четыре часа пополудни этого двенадцатого дня пути, -- фон Вегерт заметил время, -- в отдалении обрисовывалось какое-то возвышение. Трепетно ускорили шаг; даже верблюды, еле волочившие до того свои тонкие высокие согнутые ноги, стали двигаться как будто бодрее.
О, счастье! Издали маячила небольшая тоненькая пальма с бледно-зеленой верхушкой, бедно одетой листвой.