А зачем ему нужна была бы эта задержка, раз революция все равно, как он сам потом понял, неизбежно совершилась бы? Ведь эта задержка означала бы только лишние и бесполезные человеческие жертвы. То была похвальба профессионала военного дела, гордящегося своим искусством и не думающего о жертвах.
Но контрреволюционером Батенин не был -- во всяком случае, в тот период, когда я знал его. Он понял, что революция победила раз и навсегда, и честно служил народу, хотя и не руководствовался теми высокими побуждениями, которые свойственны революционерам.
В частной жизни он был человек добродушный, приветливый, гостеприимный. Под стать ему была его жена -- уже тоже немолодая, высокая, худощавая, с внешностью породистой аристократки и такая же приветливая и простая в обращении. Как-то я пришел, когда Эразма Семеновича еще не было дома, и застал его жену за не очень подходящим для аристократической дамы занятием: она грызла семечки. В те годы это лакомство было в ходу, она и меня угостила им. В это время пришел Батенин. Стоя в дверях, он насмешливо улыбнулся и сказал: "Мужики!" Но тут не было ни презрения к крестьянам, ни осуждения нас -- только добродушная ирония. Да он и сам тут же присоединился к этому занятию.
Батенин интересовал меня не только как писатель родственного мне жанра, но и как своеобразный человек, любопытный "обломок империи", сумевший все же найти свое место в жизни Советского Союза и, несмотря на отсутствие революционных убеждений, стать полезным нашему государству.
В конце тридцатых годов Батенин исчез.