"Итак, весьма то истинно, что невозможно ныне человеку без вспоможения достигнуть к познаниям, содержащимся в квадрате, о котором говорим, понеже он не является ему в том виде, который один может сделать ему его вразумительным". Итак, совершенно истинно то, что невозможно никакому человеку, кроме сего каббалистико-метафизического проповедника, так безумствовать, как он. Хотя он и хочет сими словами показать, что без помощи сея причины действующей, которую он проповедует, не можно понять сего мнимого квадрата и что он самый тот, который имел сие воспоможение и достиг до познания оного, однако мало найдется читателей, которые бы такому наглому уверению, тщеславием и безмерным самолюбием произнесенному, поверили; и мы можем утвердить, не удаляясь от сущей справедливости, что все его огромные и пустомыслие означающие изречения, которыми он хочет подобных себе научить мечтаниям своим, кроме гордости, самохвальства, поколебания рассудка и шарлатанства, ничего не означают.
Конечно, также вторая причина открыла ему, что первая причина подвержена принадлежностям своим, ибо он о сем так рассуждает: "Не покажется никак мечтательным то, что я здесь утверждаю, когда рассудить, что и в самом своем лишении человек имеет еще способности желания и воли; а имея способности, надобно иметь и принадлежности для объявления оных, понеже и сама первая причина подвержена тому, как и все, что к сущности ее принадлежит, что но может ничего являть без помощи своих принадлежностей". После заключения первой причины в квадрат и определения ее к одному боку нет уже никакой нелепой мысли, которая бы казалась безобразностию; однако мы почитаем за нужное заметить, что слово подвержение не может относиться к творцу и содержителю всего, ибо оно значит принуждение и отнятие свободы следовать воле своей. В древнее время у язычников Юпитер был подвержен судьбе и не мог преступить, что сею было определено; но всемогущество божие, кое есть начало и источник всякого творения и всякой принадлежности, не может быть подвержено никаким принадлежностям, над которыми власть и владычество его возносится.
Нам осталось еще сделать некоторые замечания на последнее отделение его книги, содержащее в себе рассуждения о единстве языка и о вольных художествах; но и по сим предлогам оные тем же клеймом рассудка, управляемого воображением, мечтаниями поврежденного, означаются. Хотя в сем отделении представляется не менее предложений, требующих странностию своею быть примечены, но мы, опасаясь тех же повторений, коими наш каббалист расширил свое сочинение, представим в краткости исследование наше о парадоксах его, или несобытных предложениях.
Он полагает в человеке быть двум языкам: один -- внутренний, а другой -- наружный, и потому просит исследовать "свойства внутреннего и скрытного языка и увидеть, есть ли он что иное, как не глас и изражение начала, вне его сущего, которое начертывает в них мысль свою и которое делает сущным то, что в нем происходит". Если бы сие мнимое начало начертывало мысль свою во всех человеках, то бы все они имели мысли одинакие и не находилось бы во мнениях никакой разницы между всеми людьми, населяющими шар земной; и потому все живущие как среди Европы, так и камчадалы, японцы, готентоты и гюроны имели бы мысль одинакую, начертанную одним началом.
"По силе принятого нами понятия о сем начале мы можем знать, что поелику все люди должны быть им управляемы, то во всех их надобно быть и единообразному направлению, одинакой цели и одинакому закону, невзирая на необъятное многоразличие добрых мыслей, какие могут быть им чрез сие средство сообщаемы". После того, что начало начертывает в людях мысль свою и направляет их к единой цели, изречение "сообщает им" разные мысли есть предложение, противоречие показующее, ибо не может быть в людях единообразное направление, когда им сообщены разные мысли, которые должны направлять по разным, свойственным сим мыслям устремлениям.
Он паки повторяет, что если бы позволено ему было, то бы он показал, что "от зачала мира был язык, который никогда не терялся и который не погибнет и после кончины мира..." После уверения его, что мир окончится летом, напрасно он мыслит, чтоб ему не позволено было безумствовать о языке, который и после сей летней кончины мира не погибнет. Но о таком негиблющем языке, который и тогда, когда мир и люди исчезнут, хотя он для людей и был сделан, существовать не престанет, надлежало было сказать, что он не от зачатия, но прежде еще зачатия мира был, когда он и после кончины оного не погибнет. Вот еще сильнейший довод о существе сего языка! Он уверяет, что "разлученные веками и самые современники, хотя и в дальнем расстоянии друг от друга, понимали один другого посредством сего всеобщего и негиблющего языка". Сим вернейшим доказательством он не только неоспоримо утвердил бытие сего языка, но еще и удостоверил, что он сам тот, который может разговаривать с усопшими и с теми, которые от него отдалены на несколько тысяч верст.
По сей премудрой способности разговаривать с умершими или с духами их и с отсутствующими не можно сомневаться, чтоб господин пророк Мартин всю глубокую свою науку не почерпнул из писаний собеседника ангелов и сказывавшегося посланником божиим Шведенбурга, который вправду безо всякого покрова и без всякой аллегории уверяет, что он видал ангелов, с ними говаривал, знает их жилище, их обхождение, и который писал к одному ученому, называемому Гартлеем, что он, кроме Штокгольмской академии, не хотел ни к какой другой быть причислен, для того что он есть член сообщества ангельского. Сей мечтовидец в том же письме так изъясняется: "Какие бы почести и какие бы выгоды не долженствовали произойти из того, о чем я вам выше упоминал, но я мало оные уважаю, когда их сравниваю с славою священной должности, к которой сам бог меня воззвал: ему угодно было в 1473 году явить себя лично мне, недостойному рабу своему, дабы отверзнуть во мне зрение света бестелесного и одарить меня способностию иметь сообщение с духами и ангелами". А еще в другом письме к ландграфу Дармштатскому он уведомляет его, что он разговаривал с одною умершею дамою, а шесть месяцев прежде письма его к ландграфу -- с покойным Станиславом, королем польским, потом с последним умершим папою римским, который будто после смерти своей, пробыв с ним целый день, оставил его, дабы присутствовать на собрании иезуитов, в коем он председательствал два месяца. "Я видел,-- прибавляет он,-- как он вознесся от них, и тогда мне позволено было собеседовать с ним в разные времена, но не позволено было ничего сказывать об образе его жизни и о его состоянии".
Нельзя в учении такого, всевышнею благодатию вдохновенного, наставника не приобресть дарование разговаривать с мертвыми и с отсутствующими!
Он исчисляет все преимущества сего языка; между прочими полезными отменностями оного сказывает, что он может показать силу севера, девственную землю и что полководцы средством сим имели успехи в сражениях. И потом прибавляет: "Но кроме того, что нельзя мне здесь быть откровенну, не наруша моего обещания и моих обязанностей, бесполезно говорить о сем яснее, ибо слова мои потеряны будут для тех, которые не обратили взора своего на сию сторону, а таковых несчетное почти есть число". Когда он при всяком умножении сумасбродства всеми силами старается уверять, что ему все таинства божественные и естественные известны, и не устает по скромности своей в познании оных показывать самохвальство, то и мы не должны уставать в испровержении столь редкого тщеславия и изо всех сил возглашать, что, кроме легковерных, никто ему в мнимых его таинствах не верит.
Он уведомляет, что он с такою же осторожностию говорить должен, что сей истинный язык обнаруживается слухом и зрением; следственно, разность между внутренним и наружным языком, утвержденная им прежде, исчезла, и теперь уже паки она смешалась вкупе. Здесь надобно заметить увертку его: когда он почувствует, что он сказал нелепость, в которой надобно ему извиниться, тогда он делает другие предложения, затмевающие первые, и под видом таинственного смысла присвоил себе право предлагать читателям всякое сумасбродство, какое у него в воображении сотворяется. Ибо мы немного выше видели, что он утвердительно и безо всякого покрова уверял, что "разлученные веками и самые современники, хотя и в дальнем расстоянии друг от друга, понимали один другого посредством сего всеобщего и негиблющего языка", то-есть посредством того языка, который и после кончины мира существовать будет; но теперь он так изъясняется: