"Воистину, -- говорит гордый автор, предубежденный самолюбием своим, -- ежели читатель даст себе время восчувствовать важность и взаимный союз начал, которые ему предлагаю, то признается... что они служат основанием всему, что существует..." и что читатель увидит невежество всех философов, политиков и законоположителей, которые, по уверению его, преподают учения или учреждают законы без правил и без доказательств. Но воистину надменный и мрачный сочинитель не мог далее распространить наглость свою порицанием всех великих мужей в учености и всех премудрых законодателей.
Явно изобличается незнание и высокомерие его, когда он говорит, что он одевает себя покровом, дабы не всегда его проникнуть было можно, и что он показал еще только первые черты обширного своего знания. Обыкновенно лживое учение и незнание ищут убежища в недоумительных изражениях и темных предложениях, дабы, приняв вид важности, показаться сокровенного премудростию; а высокомерное самолюбие всегда более хочет сказать о себе, нежели может, несмотря на то, что уже с излишеством в пользу тщеславии своего изъясняется.
Потом он прибавляет, что цель его есть благо человека вообще. По кто не видит столь несогласное противоречие? Можно ли предпоставить себе целью благо человеческого рода вообще и надеть на себя покров, чтоб роду человеческому не быть вразумительным, предлагая ему совсем иное, нежели о чем он сам говорит? Впрочем, он заставляет думать, что он и сам не имеет ясных понятий о проповедуемом им и что он для того облекся в покров невразумительного истолкования своего мнимого учения, дабы собственные свои заблуждения оградить непроницательностию и не обнаружить мелкого своего понятия о существах, о коих он писать предпринимает.
Он с отменного важностию обещает открыть ошибки в творениях людских, равно как во всех установлениях гражданских и священных, так, как бы он был свыше существа человеческого и не подвержен никакой ошибке; но всем шарлатанам свойственно приписывать себе над другими преимущество.
При начале первого своего отделения он сожалеет о всех трудящихся в изыскании истины, утверждая, что "все оные находятся в заблуждении и собственною рукою налагают покрывало на очи свои. И тогда, -- прибавляет он, -- не видя ни малейшей светлости, впадают в отчаяние или боязнь и устремляются на стези пагубные, которые удаляют их навсегда от истинного пути". Все его покрывала ни к чему иному не служат, как усугубить темноту книги его и увеличить страшное покрывало, которое он свергнуть обещается. Сие огромное обещание творит его подобным народному продавцу мнимых лекарств, предлагающему и надежное от недугов исцеление и жизнь долговечную; но обманутые простаки скоро, познав легковерие свое, находят себя счастливыми, если оно не бывает причиною их раскаяния.
Противно ежедневным испытаниям, чтобы люди, упражняющиеся в снискании истины, впадали в отчаяние и устремлялись на пагубные стези, ибо мы видим любящих учение и углубленных в познание премудрости, сколько она по свойству человеческому познаваема быть может, что они не впадают в отчаяние и ни по каким пагубным стезям не ступают. Они не истощевают дни свои так, как он говорит, в тщетных и бесплодных усилиях; и он напрасно думает, чтобы труды их были совсем бесплодны или оставляли по себе одну горесть, понеже приобретение во всяком роде познаний есть не бесплодно и не только горести по себе не оставляет, но еще и причиняет совершенное удовольствие.
Он говорит, что "человек, как скоро захочет обратить взор свой на самого себя, при первом взгляде легко почувствует и признается, что есть для него определенная наука, или очевидный закон..." Но неужели мрачный проповедник -- один токмо в роде человеческом, который может обращать взор свой сам на себя! И неужели одному ему только предоставлено было узнать совершенно эту истину, о которой он так невразумительно пишет! Прошлых и нынешнего столетия люди глубокого разума, обширного учения и сильного размышления не безуспешнее его обращали взор свой на естество вообще и особенно на человека; они находили вместо скрытных действий определенной науки и очевидного закона, никому себя, однакоже, не объявляющего, в первом -- повсюду премудрость божию, а в познании человека -- необходимость для него быть добродетельным, что, конечно, не бесполезнее двойственного и тройственного его законов.
Он присовокупляет, что "и всякому существу оный (закон) дан, но не во всех вообще существах находится..." Предложение, противоречие означающее! Ибо когда от всевышнего создателя и творителя миров закон дан всякому существу, то оный закон не может во всех вообще существах не находиться, например: когда солнцу закон дан освещать и согревать, планетам вокруг его шествовать, телам, находящимся на земном шаре, иметь к центру оного стремление, магниту -- притяжение железа, человеку -- думать и проч., то уже все оные законы не могут не находиться в сих существах дотоле, пока они бытие свое иметь не престанут.
Однако, несмотря на непонятное и мрачностию покрытое его писание, он думает, что великое благодеяние людям сделает, "когда покажет источник и происхождение того беспорядка, который их изумляет...", то-есть источник добра и зла, владычествующих в свете. Он ничего ни яснейшего, ни удовлетворительнейшего прежних любомудрых писателей о сем предлоге не представляет, в коих мы находим, что персияне в глубочайшей древности признавали два противоположительные существа под названием Оромазда -- доброе и Аримана -- злое; что индийцы еще прежде их также имели свое особливое мнение о происхождении зла. Они думали, что Брама, божество могущества и славы, Витзну9, любви и добродетели, Сиб, жестокости и разрушения, сотворили с общего согласия других богов, им подчиненных, называемых Девтов10. Сии полубоги учинились возмутителями превыспреннего обиталища; и бог, первенствующий из трех богов, сверзил их в бездну преисподнюю. По истечении многих веков их наказания они исходатайствовали быть человеками и принесли зло на землю, коего семя в них уже существовало и на небеси, почему Брама и принужден был дать им свой новый завет, называемый Вейдам11.
Египтяне также признавали два начала, доброе и злое, под именами Озирида и Тифона.