Иный врага повергъ, и умеръ самъ на немъ.
Замѣтимъ и мимоходомъ для стихотворцевъ, какую силу получаютъ самыя обыкновенныя слова, когда они поставлены на своемъ мѣстѣ. Соч.}!
Мы неможемъ останавливаться на всѣхъ красотахъ освобожденнаго Іерусалима; ихъ множество! Прелестнвй епизодъ Ерминіи, смерть Клоринды, Арамидины сады и единоборство Танкреда съ Аргантомъ! что читалъ васъ безъ восхищеенія? Вы останетесь незабвенными для сердецъ чувствительныхъ и для любителей всего прекраснаго! Но въ поемѣ Тассовой есть красоты другаго рода; и на нихъ должно обратить вниманіе поету и критику. Описаніе нравовъ народныхъ и обрядовъ вѣры есть лучшая принадлежность епопеи, Tacсъ отличился въ ономъ, Съ какимъ искусствомъ изображалъ онъ нравы рыцарей, ихъ великодушіе, смиреніе въ побѣдѣ, неимовѣрную храбрость и набожность! съ какимъ искусствомъ приводитъ онъ крестовыхъ воиновъ къ стѣнамъ Іерусалима! Они горятъ нетерпѣніемъ увидѣть священные верхи града Господня. Издали воинство привѣтствуетъ его безпрерывными восклицаніями, подобно мореплавателямъ, открывшимъ желанный берегъ. Но вскорѣ священный страхъ и уныніе смѣняютъ радость: никто безъ ужаса и сокрушенія не дерзаетъ взглянуть на священное мѣсто, гдѣ Сынъ Божій искушалъ человѣчество страданіемъ и вольною смертію. Главы и ноги начальниковъ обнажены; все воинство послѣдуетъ ихъ примѣру, и гордое чело рыцарей смиряется предъ тѣмъ, кто располагаетъ по волѣ и побѣдою, и лаврами, и славою земною, и царствомъ неба. Такого рода красоты, суровыя и важныя, почерпнуты въ нашей религіи: древніе ничего не оставили намъ подобнаго. Всѣ обряды вѣры, всѣ страшныя таинства обогатили Тассову поему. Ринальдо вырывается изъ объятія Армиды; войско встрѣчаетъ его съ радостными восклицаніями. Юный витязь бесѣдуетъ снова съ товарищами о войнѣ, о чудесахъ очарованнаго лѣса, которыя онъ одинъ можетъ разрушишь: но простый отшельникъ Петръ совѣтуетъ рыцарю исповѣдью очиститься отъ заблужденій юности, прежде нежели онъ приступитъ въ совершенію великаго подвига. Сколько ты обязанъ Всевышнему! говоритъ онъ. Его рука спасла тебя; она спасла заблуждшую овцу и причислила не къ своему стаду. Но ты покрытъ еще тиною міра, и самыя воды Нила, Гангеса и Океана не могутъ очистить тебя: одна благодать совершитъ сіе. Онъ умолкъ, и сынъ прелестной Софіи, сей гордый и нетерпѣливый юноша, повергается въ стопамъ смиреннаго отшельника, исповѣдуетъ ему прегрѣшенія юности своей, и очищенный отъ оныхъ идетъ безтрепетно въ лѣса, исполненные очарованій волшебника Исмена. Годофредъ, желая осадить городъ, приготовляетъ махины, стѣнобитныя орудія; но строгій Петръ является въ шатеръ къ военачальнику. Ты приуготовляешь земныя орудія, говоритъ онъ набожному повелителю, a неначинаетъ, отколѣ надлежитъ. Начало всего на небѣ. Умоляй Ангеловъ и полки Святыхъ; подай примѣрѣ набожности войску. И на утро отшельникъ развѣваетъ страшное знамя, въ самомъ раю почитаемое; за нимъ слѣдуетъ ликъ медленнымъ шагомъ; священнослужители и воины (соединившіе въ рукѣ своей кадильницу съ мечемъ), Гвильемъ и Адимаръ, заключаютъ шествіе лика; за ними Годофредъ и начальники и войско обезоруженное. Не слышно звуковъ трубы, и гласовъ бранныхъ; но гласы молитвы и смиренія...
Te genitor, te figlio eguale al Padro
E te, che d'ambo uniti amando Sphi,
E te d'Uomo, edi Dia Vergine Madre,
Invocano propiza a i lor desiri, и пр. и пр.
Такъ шествуетъ поющее воинство, и гласы его повторяютъ глубокія долины, высокіе холмы и ехо пустынь отдаленныхъ. Кажется, другой ликъ проходитъ въ лѣсахъ, доселѣ безмолвныхъ, и явственно великія имена Маріи и Христа повторяются. Между тѣмъ со стѣнъ города, взираютъ въ безмолвіи удивленныя поклонники Могаммеда на обряды чуждые, на велелѣпіе чудесное и пѣніе божественное. Но вскорѣ гласы проклятій и хуленій невѣрныхъ наполняютъ воздухъ: горы, долины и потоки пустынные ихъ съ ужасомъ повторяютъ.
Такимъ образомъ великій Стихотворецъ умѣлъ противупоставить обряды, нравы и религіи двухъ враждебныхъ народовъ, и изъ садовъ Армидиныхъ, отъ сельскаго убѣжища Ерминіи, перенестись въ станъ хрістіанскій, гдѣ все дышетъ благочестіемъ, набожностію и смиреніемъ. Самый языкъ его измѣняется. Въ чертогахъ Армиды онъ сладостенъ, нѣженъ, изобиленъ; здѣсь онъ мужественъ, величественъ и даже суровъ.
Тѣ, которые упрекаютъ Итальянцовъ, забываютъ двухъ поетовъ: Альфьери -- душею Римлянина, Данта -- зиждителя языка Италіянскаго, и Петрарка, который нѣжность, сладость и постоянное согласіе умѣлъ сочетать съ силою и краткостію.