19-го января онъ писалъ уже Ганкопу: "дѣла идутъ лучше; есть нѣкоторый порядокъ и значительныя приготовленія. Мы готовимся въ экспедиціи." 22-го января, въ день своего рожденія, который суждено было ему видѣть въ послѣдній разъ, онъ вошолъ въ комнату полковника Стангопа, гдѣ было ещё нѣсколько человѣкъ, и весело сказалъ: "вы всё укоряете меня, что я не пишу стиховъ; ныньче день моего рожденія, и я только-что кончилъ вотъ эту вещь, которая илѣ кажется лучше обыкновеннаго." И онъ прочёлъ имъ стихи, которые такъ тѣсно связаны съ послѣдними событіями его жизни, извѣстные подъ заглавіемъ: "Сегодня мнѣ исполнилось 36 лѣтъ".
Между-тѣмъ здоровье Байрона разстраивалось всё болѣе и болѣе и 15-го февраля обнаружились печальные предвѣстники смерти -- страшныя конвульсіи. Въ мартѣ здоровье Байрона, вмѣстѣ съ погодою, нѣсколько поправилось, такъ-что онъ ужо могъ выѣзжать верхомъ и кататься въ лодкѣ. Около половины марта Байронъ готовился ѣхать съ княземъ Маврокордато въ Салонику, гдѣ предполагалось собрать военный совѣтъ, и отвѣчалъ на предложеніе національнаго собранія, которое хотѣло назначить его генералъ-губернаторомъ Греціи, что сперва онъ намѣренъ съѣздить въ Салонику, послѣ чего отдастъ себя въ распоряженіе собранія и будетъ, готовъ принять всякое званіе, которымъ его удостоютъ, въ надеждѣ быть полезнымъ Греціи.
Но здоровье его слабѣло всё болѣе и болѣе. Въ тотъ вечеръ, какъ онъ получилъ письмо о выздоровленіи Ады, ему захотѣлось выйти изъ дому. Дня четыре дурная погода задерживала его въ комнатѣ, и хотя снова сбирался дождь, но онъ сѣлъ верхомъ и поѣхалъ съ графомъ Гамба гулять. Верстахъ въ четцрёхь отъ города ихъ застигла буря: съ проливнымъ дождёмъ, который промочилъ ихъ до костей. Черезъ два часа послѣ пріѣзда домой, Байронъ почувствовалъ ознобъ и сталъ жаловаться на боль и ломоту. Въ восемь часовъ вечера Гамба засталъ его лежащимъ на софѣ. "Я страшно страдаю", говорилъ онъ: "меня не безпокоитъ смерть, но я не могу выносить этихъ мученій."
На другой день, онъ всталъ, писалъ бумаги и; письма и даже гулялъ немного въ оливковомъ лѣсу, въ сопровожденіи своихъ тѣлохранителелей; но продолжалъ чувствовать ознобъ и отсутствіе аппетита. Войдя въ домъ, онъ въ послѣдній разъ переступилъ порогъ своего жилища. На утро, лихорадка, которую считали ревматизмомъ, усилилась -- и весь слѣдующій день Байронъ лежалъ въ кровати, томимый безсонницею и безъ всякой пищи. 14-го числа докторъ Бруно совѣтовалъ ему открыть кровь; по онъ не хотѣлъ и слышать объ этомъ. Медики пожелали составить консиліумъ. Сперва Байронъ не соглашался, но потомъ позволилъ, требуя одного, чтобы ему ничего не говорили о нёмъ. Послѣ этого консиліума онъ въ первый разъ почувствовалъ близость кончины -- и вскорѣ забылся. Послѣдними словами поэта были отрывочныя фразы: "Сестра моя! дитя моё!.. Бѣдная Греція!... Я отдалъ ей моё время, моё состояніе, моё здоровье!-- теперь отдаю ей и мою жизнь!"
Было около 6 часовъ вечера, когда онъ сказалъ: "Теперь я хочу спать", и, повернувшись, уснулъ безпробуднымъ сномъ. Въ продолженіи сутокъ не видно было никакого признака жизни, кромѣ легкихъ вздрагиваній. 19-го числа, въ шесть часовъ съ четвертью, когда ужасная гроза разразилась надъ городомъ съ раскатами грома, и когда народъ, наполнявшій улицу, восклицалъ: "Байронъ умираетъ!" -- онъ въ послѣдній разъ раскрылъ глаза и тотчасъ-же смѣжилъ ихъ на вѣки. Медики попробовали пульсъ: онъ уже не бился.
Послѣдняя честь отдана была праху Байрона по обряду греческой церкви. Тѣло великаго поэта было отвезено въ Англію и погребено Гобгоузомъ и другими друзьями его въ родовомъ склепѣ Байроновъ, въ церквѣ деревни Гокнель, подлѣ Ньюстеда, гдѣ уже покоился прахъ его матери.
ЖЕНѢ, ПРИ ПОЛУЧЕНІИ ИЗВѢСТІЯ О ЕЯ БОЛѢЗНИ.
Страдала ты -- и не былъ я съ тобою!
Грустила ты -- и я бродилъ вдали!
Зачѣмъ Бѣда съ сестрой своей Тоскою,