Косвенное участіе, принятое Байрономъ въ замыслахъ карбонаріевъ, заставило его, въ исходѣ 1821 года, покинуть Равену, вмѣсти съ своею милою, ея отцомъ и братомъ, и поселиться въ Пизѣ, въ палаццо Ланфранка. Здѣсь Байрону суждено было испытать два сильныхъ удара, которые глубоко его опечалили. Эти удары были -- смерть его побочной дочери Аллегры и лучшаго друга, пріѣхавшаго его извѣстить, поэта Шелли. Первая -- умерла 20-го апрѣля 1822 года въ Банья Кавалло, а второй -- захваченный бурей въ морѣ, утонулъ въ заливѣ Спеція. Отправивъ тѣло дочери въ Англію для погребенія и сжогши трупъ Шелли на пустынномъ берегу Средиземнаго моря, Байронъ покинулъ Пизу и переселился въ Геную, гдѣ былъ нанятъ для него палацо Saluzzo, въ предмѣстій Альбаро.
Со времени смерти Аллегры, единственнаго существа, къ которому онъ былъ искренно привязанъ, постояннымъ предметомъ родительской нѣжности Байрона была Ада. Чувство это, столь свойственное любящему сердцу, много способствовало смягченію неудовольствія, которое онъ питалъ къ своей женѣ; казалось, даже въ нёмъ воскресала по временамъ его прежняя привязанность къ женщинѣ, которая такъ жестоко оттолкнула его. Такъ, напримѣръ, узнавъ около этого времени, что жена его постоянно безпокоится, чтобы онъ не вздумалъ требовать къ себѣ Аду или не сталъ вмѣшиваться какимъ-нибудь образомъ въ то, что къ ней относится, онъ поручилъ ей передать, что готовъ дать всякое удостовѣреніе, которое могло бы успокоитъ ея въ этомъ отношеніи. Неизвѣстно, имѣли ли какія-нибудь послѣднія эти новыя попытки сближенія; по около этого времени онъ часто и охотно первый начиналъ говорить о своей женитьбѣ и ея подробностяхъ, и о своёмъ совершенномъ незнаніи прямыхъ поводовъ къ разрыву.
Вотъ отрывокъ изъ письма его къ женѣ, относящагося къ этому времени, изъ котораго видно, что если лордъ Байронъ и не былъ вполнѣ нравъ, за-то обладалъ тою умѣренностью и доброй готовностью съ уступкамъ, которые всегда неразлучны съ правотою:
"Я думаю, что вы получите это письмо въ день рожденія Ады, то-есть 10-го декабря. Ей будетъ тогда шесть лѣтъ, такъ что лѣтъ черезъ двѣнадцать я буду имѣть нѣкоторую надежду увидѣть её снова, можетъ-быть и скорѣе, если я буду принуждёнъ пріѣхать въ Англію для окончанія своихъ дѣлъ... Время нашей разлуки безконечно длиннѣе нашего короткаго пребыванія вмѣстѣ и даже нашего прежняго знакомства. Оба мы горько ошиблись; но теперь это прошло невозвратно, потому-что въ тридцать-три года, какъ мнѣ, и немного менѣе вамъ, привычки и мысли обыкновенно устанавливаются и уже рѣдко измѣняются: такъ-что если мы не могли поладить, когда были моложе, то теперь это было бы ещё труднѣе. Говорю всё это потому, что, признаюсь вамъ, я полагаю, что. несмотря на всѣ огорченія, наше сближеніе было не вовсе невозможно даже черезъ годъ послѣ разрыва; но впослѣдствіи я совершенно бросилъ эту надежду -- и на всегда. Впрочемъ, самая эта невозможность сближенія, какъ мнѣ кажется, можетъ служить поводомъ къ тому, чтобы въ рѣдкихъ сношеніяхъ, которыя могутъ быть между вами, обоюдно сохранялись условія общежитія и на столько расположенія, сколько могутъ сохранить одинъ къ другому люди, которые никогда не должны видѣться. Для насъ это должно быть гораздо легче, чѣмъ живущимъ вмѣстѣ. Я знаю, что я крутъ, но не мстителенъ, такъ-какъ только новыя причины въ состояніи возбуждать во мнѣ гнѣвъ. Вы гораздо холоднѣе и сосредоточеннѣе; во я ограничусь, скромнымъ замѣчаніемъ, что вы можете иногда считать достоинствомъ глубину холоднаго гнѣва, и ещё худшее чувство -- обязанностью. Увѣряю васъ, что теперь я не чувствую къ вамъ никакой непріязни. Вспомните, что если вы были но мнѣ несправедливы, это прощенье чего-нибудь да стоитъ; а если я васъ обидѣлъ, то тѣмъ больше, если правда, какъ говорятъ моралисты, что тотъ, кто обижаетъ наиболѣе, прощаетъ наименѣе. Но было ли оскорбленіе съ моей стороны, или съ нашей, или взаимно, я думалъ только о двухъ вещахъ: что вы мать моего ребёнка и что мы не увидимся больше. Мнѣ кажется, что если бы вы также размышляли въ отношеніи ко мнѣ, всѣмъ троимъ было бы лучше." Пребываніе своё въ Генуѣ Байронъ ознаменовалъ политическою сатирой "Мѣдный Вѣкъ" и поэтическимъ разсказомъ "Островъ", однимъ изъ лучшихъ произведеній его въ этомъ родѣ, открывающимъ райскій міръ острововъ Тихаго океана. Здѣсь же принялъ онъ живѣйшее участіе въ судьбахъ Греціи, гдѣ, преданный европейскою дипломатіей, народъ рѣшился самъ сломить ненавистное турецкое иго.
Между-тѣмъ въ Англіи образовался комитетъ для вспомоществованія Греціи -- и Байрону было предложено сдѣлаться его членомъ. Послѣ предварительныхъ сношеній съ комитетомъ, поэтъ рѣшился отправиться въ Грецію и сталъ приготовляться къ отъѣзду съ тѣмъ страстнымъ нетерпѣніемъ, съ которымъ томимый жаждою ждётъ дождя отъ нависшей тучи. "Греція! это единственная страна -- писалъ онъ -- гдѣ я могу быть счастливъ! Если я проживу ещё лѣтъ десять, вы увидите, любезный Муръ, что я ещё сдѣлаю что-нибудь... не въ литературѣ: нѣтъ! прочь эти пустяки! Да, я сдѣлаю что-нибудь..."
Взявъ съ собою десять тысячъ кронъ монетою и сорокъ тысячъ билетами (9000 фунтовъ стерлинговъ), Байронъ нанялъ англійскій бригъ и, помѣстивъ на нёмъ спутниковъ, прислугу, нѣсколько лошадей, оружіе, аммуницію и аптеку, 14-го іюля 1823 года отплылъ въ Грецію.
По прибытіи въ Кефалонію, Байронъ получилъ разомъ три письма отъ трёхъ главныхъ предводителей греческаго возстанія, причёмъ Метакса, губернаторъ Миссолонги, приглашалъ его поспѣшить къ нему, Колокотрони -- упрашивалъ пріѣхать въ Салиминъ, а соперникъ ихъ Маврокордато -- всѣми силами старался привлечь его въ Гидру, куда самъ принуждёнъ былъ удалиться.
Грекамъ не нужно было блеска имени англійскаго лорда: имъ довольно было знать благотворительность и богатство лорда Байрона -- и это уже воспламеняло ихъ воображеніе и заставляло искать его расположенія. Горцы и островитяне, жители всѣхъ провинцій -- словомъ, всѣ обращались къ нему, и любопытно было видѣть цѣлыя горы писемъ, просьбъ, клеветъ, интригъ, которыми сопровождалось съ ихъ стороны въ отношеніи къ Байрону всякое дѣйствіе. Стараясь единственно открыть истину во всёмъ этомъ, Байронъ оставался непоколебимымъ и не рѣшался выѣхать изъ Кефалоніи прежде зрѣлаго обсужденія.
Между-тѣмъ, издержки увеличивались безпрестанно. Кромѣ усиленныхъ настаиваній, чтобы комитетъ старался открыть необходимый для Греціи заёмъ, Байронъ распорядился о продажѣ всего своего имущества въ Англіи и о присылкѣ ему денегъ. Каждый успѣхъ грековъ приводилъ его въ восхищеніе и располагалъ къ большимъ жертвамъ. Наконецъ, онъ рѣшился переѣхать въ Миссолонги и ждалъ только судна, которое должно было придти за нимъ. Маврокордато писалъ: "Вашихъ совѣтовъ мы ждёмъ, какъ отъ оракула; всѣми желаемое присутствіе ваше измѣнитъ весь ходъ дѣлъ." Народъ ждалъ героя и думалъ, что найдётъ всё съ нимъ и въ нёмъ. Между-тѣмъ, привычка быть на одномъ мѣстѣ и необходимость снова перемѣнить его -- дѣлала для Байрона новый переѣздъ тѣмъ тягостнѣе, что друзья уговаривали его остаться въ Кефалоніи, опасаясь вреднаго вліянія нездороваго климата Миссолонги. Несмотря на то, надежда быть полезнымъ преодолѣла всё, и 28-го декабря онъ отплылъ на лёгкомъ суднѣ, называемомъ на мѣстѣ mistico. Въ продолженіи этого плаванія лордъ Байронъ простудился и тѣмъ разстроилъ своё здоровье: ему вздумалось купаться; онъ отплылъ на лодкѣ къ берегу и вплавь бросился къ судну; ночь была холодна (3-го января), море волновалось, дулъ рѣзкій вѣтеръ, и, безъ сомнѣнія, здѣсь захватилъ онъ болѣзнь, бывшую причиною его смерти. Въ Миссолонги онъ прибылъ б-то числа; дня черезъ три обнаружилась боль въ костяхъ.
Миссолонги засталъ Байронъ въ самомъ безнадежномъ положеніи: комендантъ его, Маврокордато, былъ вовсе безъ денегъ; войско не получало жалованья. Всё ждало помощи отъ одного Байрона. Онъ принялъ на свой содержаніе суліотовъ, далъ деньги на покупку необходимаго и на прокормленіе ихъ, употреблялъ всѣ усилія и вліяніе своё, поддерживаемое пыломъ первой минуты, чтобы успокоить несогласія.