Издавъ, безъ подписи имени, въ мартѣ 1813 года сатиру "Вальсъ", онъ въ маѣ напечаталъ разсказъ изъ турецкой жизни "Гяуръ", результатъ своего путешествія по Леванту. Восхищеніе, съ которымъ публика приняла этотъ разсказъ о любви и мщеніи, ещё болѣе увеличилось появленіемъ въ декабрѣ того же года двухъ новыхъ его поэмъ: "Абидосская невѣста" и "Корсаръ", которые соединяютъ достоинства "Гяура" съ болѣе строгимъ единствомъ плана, съ большею ясностью содержанія и съ болѣе тщательною отдѣлкою стиха. Успѣхъ послѣдняго произведенія побудилъ Байрона написать новой поэму -- "Лару", нѣчто въ родѣ эпилога къ "Корсару". Поэма была окончена въ двѣ недѣли и издана въ августѣ 1814 года; но не имѣла успѣха предшествовавшихъ ей произведеній. Тѣмъ не менѣе, въ концѣ того же года были написаны имъ "Еврейскія Мелодіи", имѣвшія громадный успѣхъ и переведённыя множество разъ на всѣ европейскіе языки.
Между-тѣмъ, нѣкоторые изъ друзей Байрона, представляя ему, что родъ его жизни и состояніе духа удаляютъ его отъ перспективы спокойствія и счастія, не переставали убѣждать его жениться. Байронъ долго противился, но, наконецъ, уступилъ. Тогда зашла рѣчь о томъ, на кого долженъ пасть его выборъ; по едва ему напомнили объ одной особѣ, какъ онъ самъ назвалъ миссъ Мильбанкъ. Одинъ изъ друзей сильно возсталъ противъ такого выбора: напомнивъ, что стѣснённое его состояніе не позволяетъ ему жениться на такой небогатой дѣвушкѣ, какъ миссъ Мильбанкъ, онъ добавилъ, что это -- дѣвушка учоная и потому вовсе для него не пара. Убѣждённый доводами друга, Байронъ согласился, чтобы ему сосватали первую изъ особъ. Отвѣтъ съ отказомъ получёнъ былъ скоро. "Вы видите", сказалъ тогда Байронъ, что моею женою должна быть непремѣнно миссъ Мильбакъ. И такъ я напишу ей." Затѣмъ, онъ сѣлъ и написалъ письмо. Когда оно было окончено, другъ, отклонявшій его отъ этого брака, взялъ письмо, прочёлъ его и сказалъ: "Письмо -- прелестно; жаль только, что оно не будетъ отправлено." -- "Такъ будетъ же отправлено", возразилъ Байронъ -- торопливо запечаталъ письмо и отослалъ его немедленно по адресу.
Два дня спустя, Байронъ сидѣлъ за столомъ и готовился обѣдать, когда къ нему явился садовникъ. Старикъ, копая землю подъ однимъ изъ оконъ замка, нашолъ золотое кольцо. Взглянувъ на него, Байронъ тотчасъ же узналъ, что это вѣнчальное кольцо его матери, давно затерянное. "Если предложеніе моё будетъ принято, я буду вѣнчаться этимъ самымъ кольцомъ", сказалъ онъ. Почти въ ту же минуту было получено письмо отъ родителей миссъ Мильбанкъ, въ которомъ очень лестно изъявлено было ихъ согласіе на бракъ его съ дочерью.
Такъ совершилось сватовство Байрона на миссъ Аннѣ Изабеллѣ Мильбанкъ, не предвѣщавшее ничего хорошаго, будучи устроено такъ поспѣшно и необдуманно. Церемонія вѣнчанія была совершена въ Ссамѣ, мѣстѣ, пребыванія сэра Ральфа Мильбанка, отца невѣсты, 2-го января 1815 года.
Въ запискахъ Байрона говорится, что утромъ въ день брака онъ проснулся съ мрачными мыслями, которыя не разсѣялись даже при взглядѣ на лежавшее подлѣ свадебное платье. Вставъ съ постели, онъ отправился гулять въ поле и появился среди новаго своего семейства только тогда, когда пришли сказать ему, что его ждутъ въ церковь. Тамъ онъ сталъ на колѣни -- и повторилъ слона, сказанныя священникомъ; по глаза его были подёрнуты туманомъ, мысли летали далеко, и ему было какъ-то странно услышать вдругъ поздравленія отъ присутствующихъ съ тѣмъ, что онъ женатъ. Онъ до такой степени былъ разсѣянъ или потерялся, что когда нужно было съ женою садиться въ экипажъ, чтобы изъ Сеама переѣхать въ Гальбани (другое имѣнье сэра Ральфа), то, обратясь къ женѣ, онъ спросилъ: "Миссъ Мильбанкъ, готовы ли вы?"
Первые мѣсяцы, проведённые молодыми супругами въ сельскомъ уединеніи, не смотря на внѣшнія неблагопріятныя обстоятельства, бывшія слѣдствіемъ разстроеннаго состоянія поэта, были проведены ими мирно, въ совершенномъ согласіи, причёмъ поэтъ занимался сочиненіемъ двухъ новыхъ поэмъ ("Осада Коринѳа" и "Паризина"), а супруга его употребляла свободное время на ихъ переписываніе. Но -- увы -- согласіе это продолжалось не долго.
Женитьба, какъ это можно было предвидѣть заранѣе, оказалась несчастнымъ шагомъ для Байрона, который и вообще былъ не годенъ для семейной жизни и не легко могъ отыскать себѣ женщину, которая была бы въ состояніи понять и осчастливить его. Что миссъ Мильбакъ не была такою женщиной -- это совершенно ясно. Молодая супруга поэта была щедро надѣлена всѣми дарами природы -- и Байронъ надѣялся быть счастливымъ. Извѣщая друзей о своёмъ бракѣ, овъ писалъ имъ: "она такъ добра, что я самъ желалъ бы сдѣлаться лучше". Увы! надежды великаго человѣка не осуществились. Строгій и холодный характеръ лэди Байронъ слишкомъ мало соотвѣтствовалъ пламенному и своенравному характеру ея супруга. Несогласія начались въ первый же мѣсяцъ супружества. Родивъ поэту дочь, названную Адой, она разсталась съ нимъ, въ январѣ 1816 года, повидимому, весьма дружелюбно, но уже никогда болѣе не# возвращалась къ нему, послѣ чего разводъ былъ рѣшонъ и исполненъ. О причинахъ ихъ развода существуетъ множество различныхъ предположеній. Неблагоразумныя совѣты матери, собственная ея подозрительность и -- что всего вѣрнѣе -- коварныя внушенія одной дамы, къ которой лэди Байронъ питала ни на чёмъ не основанное довѣріе -- вотъ предполагаемыя причины ея разлуки съ мужемъ. Словомъ, кто изъ двухъ супругомъ былъ болѣе виновенъ въ этой катастрофѣ -- навѣрно неизвѣстно, хотя Байронъ и сознаётъ открыто свою вину въ трогательномъ и всѣмъ извѣстномъ стихотвореніи, адресованномъ къ уѣхавшей супругѣ. Не такъ взглянуло на это дѣло лондонское высшее общество, эта ватага мнимыхъ моралистовъ и ревнителей общественной нравственности, которыми кишитъ Англія. Съ этого времени онъ сдѣлался предметомъ нескончаемыхъ и самыхъ неразборчивыхъ нападеній, какъ со стороны такъ-называемаго высшаго общества, такъ и большинства печати. Его преслѣдовали самыми грязными клеветали и даже избѣгали знакомства съ нимъ, считая самыя произведенія его верхомъ безнравственности. Онъ чувствовалъ, по словамъ Мура, невозможность остановить этотъ смрадный потокъ ненависти и преслѣдованія, который устремлялся на него все съ большей и большей силой -- и рѣшился наконецъ покинуть Англію на всегда. Продавъ Ньюстедъ-Аббей, Байронъ сѣлъ, 25-го апрѣля 1816 года, на корабль, отплывавшій въ Голландію, и покинулъ берега Англіи, чтобы никогда уже болѣе ихъ не увидѣть.
Плывя вверхъ по Рейну, онъ началъ третью пѣснь "Чайльдъ-Гарольда", потомъ отправился къ Женевскому озеру и на берегахъ его, на виллѣ Діодати, прожилъ лѣто съ новымъ своимъ другомъ и товарищемъ по дѣятельности, поэтомъ Шелли, проводя время въ странствованіяхъ но горамъ и въ постоянной поэтической работѣ. Здѣсь возникла страшная картина отчаянія -- "Тьма" и смѣлая рапсодія "Прометей"; здѣсь написанъ поэтическій разсказъ "Шильонскій узникъ", съ превосходнымъ гимномъ къ свободѣ; здѣсь былъ начатъ "Манфредъ", драма, которая вращается въ глубочайшихъ загадкахъ человѣческаго бытіи и составляетъ байроновскую варьяцію сказанія о Фаустѣ. Явившись осенью въ Италію, прежде всего онъ выбралъ своимъ постояннымъ мѣстопребываніемъ Венецію и провёлъ здѣсь зиму среди разнообразныхъ любовныхъ приключеній. Весною 1817 года онъ совершилъ поѣздку въ Феррару, гдѣ написалъ "Жалобу Тасса", и въ Римъ, который онъ такъ великолѣпно оплакалъ и воспѣлъ вскорѣ потомъ, какъ Ніобею народовъ. Возвратившись въ Венецію, онъ бросился въ омутъ самого ревностнаго наслажденія жизнью, окружилъ себя гаремомъ и, казалось, хотѣлъ растратить жизнь и геній въ необузданныхъ оргіяхъ. Но, наперекоръ всему этому разгулу, его геній каждый разъ съ новою силою развёртывался въ удивительныхъ созданіяхъ. Четвёртая и заключительная пѣснь "Чайльдъ-Гарольда" была начата и окончена, написанъ комическій разсказъ "Белло", эта шутка, полная прелестнѣйшаго юмора, далѣе -- возвышенная, сверкающая молніями свободы "Ода къ Венеціи" и "Мазепа", гдѣ серьёзное содержащіе облечено всею роскошью эпической живописи. Тогда же былъ начатъ и несравненный его "Донъ-Жуанъ", который Гёте называетъ, какъ извѣстно, "безгранично-геніальнымъ созданіемъ, съ ненавистью къ людямъ, доходящею до самой суровой свирѣпости, и съ любовью къ людямъ, доходящей до глубины самой нѣжной привязанности."
Вотъ что говоритъ Шерръ, объ этомъ геніальномъ и лучшемъ произведеніи Байрона, въ своей "Всеобщей Исторіи Литературы": "Донъ-Жуанъ" написанъ восьмистрочными стансами; онъ доведёнъ только до 16-й пѣсни и потому остался отрывкомъ, по, не смотря на то, есті. самое большое и самое зрѣлое произведеніе Байрона. Съ лёгкой творческой силой онъ охватываетъ широкое содержаніе и съ царственнымъ искусствомъ повелѣваетъ, при его построеніи, всѣми демонами своей поэзіи. Красиво и ловко извиваясь, какъ ручной тигръ, языкъ исполняетъ всѣ, даже самые прихотливые, обороты, указанные ему мановеніемъ поэта. Всѣ страсти, самыя дурныя и самыя благородныя, поперсмѣнно овладѣваютъ скипетромъ. Острота, шутка, насмѣшка, самый рѣзкій сарказмъ, самая ядовитая сатира, ликующее оскорбленіе святыни, сладострастіе и жестокость, самое горькое прозрѣніе къ міру и людямъ -- смѣшиваются въ вихрѣ вакхической пляски; но едва только унимается на нѣсколько мгновеній изступлённый хороводъ, открывается любовь, въ образѣ греческой дѣвушки Гайды, мечтающая въ уединённомъ скалистомъ гротѣ, съ улыбкой и поцалуями. Великолѣпіемъ своей фантазіи поэтъ доказываетъ, что ему равно доступны какъ высочайшія области, такъ и самыя глубокія бездны бытія, югъ и сѣверъ, западъ и востокъ, и потаённѣйшіе уголки человѣческаго сердца, и самыя своеобразныя черты чужихъ нравовъ, и ученія древней и новой исторіи. Оттого поэма получаетъ ту универсальность, тотъ космополитическій колоритъ, которые составляютъ необходимое условіе настоящаго новѣйшаго эпоса. Если прибавить къ этому, что поэтическій стиль Байрона достигаетъ въ "Донъ-Жуанѣ" совершенства, которое заставило Бёрно съ восхищеніемъ воскликнуть: "какъ нѣжно и сильно онъ гремитъ громомъ на флейтѣ!" если ещё прибавить, что поэтъ одинаково великъ здѣсь какъ въ высокомъ, такъ и въ комическомъ; если, наконецъ, прибавить ещё, что у него, въ случаѣ надобности -- и пусть это замѣтятъ тѣ, которые въ Байронѣ хотятъ видѣть только лирика -- въ полномъ распоряженіи удивительная эпическая сила и пластика, то въ "Донъ-Жуанѣ" должно признать -- вѣнецъ созданій Байрона и настоящій эпосъ новаго времени. Но какъ надъ всѣми произведеніями великаго поэта, такъ и надъ этимъ нависло мрачное, задёрнутое тучами небо, непозволяющее вздохнуть полною грудью и производящее своимъ давленіемъ то безутѣшное настроеніе, которое обозначаютъ, часто злоупотребляемыми, словами разрыва, разлада и міровой скорби. Яркія молніи отчаянія прорѣзываютъ тьму и, точно злобно хохочущій громъ, раздастся въ безконечныхъ видоизмѣненіяхъ мефистофелевская тэма: всё что возникаетъ имѣютъ цѣну потому, что уничтожается! Но въ этомъ-то именно и состоитъ величіе Байрона, это-то и дѣлаетъ Байрона самымъ истиннымъ поэтомъ нашего времени, что его произведенія служатъ поэтическимъ воплощеніемъ того, что терзаетъ и мучитъ всѣхъ насъ; что онъ чувствовалъ и воспроизводилъ въ наглядныхъ образахъ, какъ корабль исторіи останавливается на мели отрицанія, какъ разрывъ съ прошлымъ совершился вполнѣ въ мысли, не получивъ осуществленія на дѣлѣ, какъ, поэтому, настоящее порождаетъ въ насъ одинъ только скептицизмъ, и мы глядимъ на тёмное будущее, не умѣя себѣ помочь." Поселившись въ Венеціи, Байронъ съ жаромъ принялся за изученіе армянскаго языка, что, впрочемъ, не мѣшало ему въ то-же время вести жизнь самую разсѣянную и безпорядочную. Первымъ сто дѣломъ по переѣздѣ, въ нанятый имъ палаццо, на Большомъ Каналѣ, было взять къ себѣ въ домъ италіанку Маріанну, красавицу, величавую по наружности и дѣтски-просто душную но уму. Чтобы дать нѣкоторое понятіе объ отношеніяхъ Байрона къ Маріаннѣ и способѣ препровожденія имъ времени въ Венеціи, помѣщаемъ отрывокъ изъ письма его къ Мюррею отъ 7-го января 1817 года: "Венеція въ полномъ разгарѣ своего карнавала. Послѣднія двѣ ночи я бодрствовалъ въ Ридотто, въ оперѣ и другихъ имъ подобныхъ мѣстахъ.Вотъ вамъ и приключеніе. Нѣсколько дней тому назадъ какой-то гондольеръ принёсъ мнѣ записку безъ подписи. Въ ней было выражено желанье встрѣтиться со мной, или въ гондолѣ, или на островѣ Сапъ-Лазарро, или ещё въ одномъ мѣстѣ. Зная венеціанскіе обычаи, я, вмѣсто всякаго отвѣта, объявилъ посланному, что предпочитаю оставаться у себя' дома съ десяти часовъ, такъ-какъ ни одно изъ назначенныхъ мѣстъ мнѣ понравится; въ полночь же готовъ быть на Ридотто, гдѣ неизвѣстный можетъ меня найти въ маскѣ. Въ десять часовъ я былъ дома одинъ, такъ-какъ Маріанна уѣхала съ мужемъ -на вечеръ. Вдругъ дверь отворилась и въ комнату вошла миловидная блондинка и сказала мнѣ, что записка была отъ нея, что она сестра мужа моей amorosa и желаетъ поговорить со мной. Я отвѣчалъ сообразно этому, и мы обмѣнялись нѣсколькими фразами итальянскими и греческими (по матери она гречанка), какъ вдругъ, къ величайшему моему удивленію, въ комнату вбѣгаетъ Маріанна. Началась страшная кутерьма. Безполезно описывать послѣдовавшій затѣмъ крикъ. Посѣтительница обратилась въ бѣгство. Я схватилъ Маріанну, которая, послѣ нѣсколькихъ напрасныхъ усилій вырваться и бѣжать въ погоню, упала въ обморокъ и, несмотря на мои увѣщанія, уксусъ, полъ-пинты воды и Богъ вѣсть какія средства, не могла очнуться раньше полуночи. Побранивши слугъ за-то. что впустили ко мнѣ безъ доклада, я узналъ, что Маріанна видѣла утромъ на лѣстницѣ гондольера своей свояченицы и, подозрѣвая, что это появленіе не предвѣщаетъ ей ничего хорошаго, возвратилась съ вечера, чтобы доставить мнѣ это зрѣлище."
Конечно, подобнаго рода отношенія въ женщинѣ не могли продолжаться долго. Когда Байронъ охладѣлъ къ Маріаннѣ, ея мѣсто заступила Маргаритта Копьи, настоящая Медея, мстительная и ревнивая до крайности. Она подчинила его самому строгому присмотру и грозила смертью за измѣну. Не находя никакихъ средствъ избавиться отъ ея любви, Байронъ былъ принуждёнъ выгнать её силою. Но и этотъ безграничный разгулъ, въ который онъ было-погрузился по переѣздѣ въ Венецію, ему вскорѣ наскучилъ, а тѣсныя связи его съ домомъ графа Гамба, которыя имѣли сильное вліяніе на судьбу поэта и продолжались затѣмъ до самой смерти послѣдняго, вскорѣ и вовсе отвлекли его отъ безпорядочной жизни. Главная причина этой благодѣтельной перемѣны въ жизни великаго поэта была шестнадцатилѣтиля дочь графа Гамба, Терезія, выданная замужъ за шестидесятилѣтняго старика, графа Гвиччіоди. Они искренно полюбили другъ друга и когда обстоятельства заставили её оставить Венецію и уѣхать съ мужемъ въ Равену, она заболѣла отъ горя. Байронъ послѣдовалъ за нею; но всѣ его убѣжденія оставить мужа и слѣдовать за нимъ были напрасны, и только послѣ долгихъ колебаній рѣшилась она. наконецъ, пожертвовать собой Байрону... И вотъ они снова на берегахъ Бренты. Но счастіе ихъ было не продолжительно. Голосъ молвы, осуждавшій поступокъ бѣдной женщины, вмѣстѣ съ неудовольствіемъ родственниковъ, заставили её снова сойтись съ мужемъ. Затѣмъ, она снова опасно заболѣла. На этотъ разъ самъ графъ Гвиччіоли и отецъ Терезы, графъ Гамба, пригласили Байрона посѣтить ихъ. Онъ согласился -- и въ январѣ 1820 года былъ снова въ Равенѣ, гдѣ и прожилъ счастливо цѣлый годъ подлѣ своей Торезы, по разводѣ ея съ мужемъ, которому, наконецъ, t наскучило играть свою странную роль. Здѣсь, по желанію своей возлюбленной, онъ написалъ: "Пророчество Данта", терцинами, подъ пару "Жалобѣ Тасса", и вскорѣ потомъ окончилъ трагедію "Марино Фалъеро", содержаніе которой взято изъ венеціянской исторіи, а исполненіе крайне недраматично и отзывается холодной реторикой. Затѣмъ, въ 1821 году, написалъ онъ прекрасную трагедію "Сарданапалъ", которую авторъ посвятилъ "знаменитому Гёте, какъ даръ литературнаго вассала своему ленному господину". Кромѣ "Сарданапала", въ 1821 году были написаны имъ: "Двое Фоскари", венеціанская государственная драма, наглядно воспроизводящая мрачное тиранство правительства Республики, и глубокая мистерія "Каинъ**, за которой, въ видѣ эпилога, послѣдовала мистерія "Небо и Земля", въ которой Байронъ обработалъ то же самое содержаніе, которое взято Муромъ въ его "Любви ангеловъ". Въ Равенѣ же написалъ Байронъ свою блестящую сатиру "Видѣніе Суда", вызванную крайне-нелѣпымъ произведеніемъ Соути.