Спустя восемь лѣтъ, прошедшихъ между сочиненіемъ первой и послѣдней пѣсней "Чайльдъ-Гарольда", окончаніе поэмы является теперь передъ публикой. Разставаясь съ такимъ старымъ другомъ, не удивительно, что я обращаюсь къ другу ещё болѣе старому и достойному, видѣвшему рожденіе и конецъ поэмы, и которому я болѣе обязанъ за его просвѣщённую дружбу, чѣмъ теперь или когда-либо могу быть обязанъ "Чайльдъ-Гарольду" за вниманіе публики, оказанное автору, къ тому, кого я зналъ такъ долго и сопровождалъ такъ далёко, кто ходилъ за мной въ болѣзни, сочувствовалъ моему горю, радовался моей радости, поддерживалъ меня въ несчастьи, былъ правдивъ въ совѣтѣ и вѣренъ въ опасности -- къ вамъ.
Дѣлая это, я отъ вымысла перехожу къ истинѣ и, посвящая вамъ, въ полномъ или, по-крайней-мѣрѣ, оконченномъ видѣ, самое длинное, обдуманное и понятное изъ моихъ произведеній, хочу сдѣлать честь самому себѣ, упоминая о многихъ годахъ короткаго знакомства съ такимъ учёнымъ, талантливымъ, твёрдымъ и честнымъ человѣкомъ, какъ вы. Не въ нашихъ правилахъ льстить другъ другу; но искренняя похвала всегда дозволена дружбѣ -- и если я упоминаю о вашихъ достоинствахъ или, скорѣй, объ услугахъ, которыя они мнѣ оказали, то я дѣлаю это не для васъ и даже не для другихъ, но чтобы облегчить своё сердце, не часто привыкшее встрѣчать сочувствіе, особенно въ послѣднее время, чтобы но быть имъ глубоко потрясённымъ. Даже этотъ день, въ который я пишу вамъ, памятный для меня, какъ самый несчастный день {2-е января -- день свадьбы Байрона.}, моей прошедшей жизни, но который не можетъ отравить моё будущее, пока я сохраню вашу дружбу и свои способности, теперь будетъ для насъ обоихъ соединёнъ съ болѣе пріятнымъ воспоминаніемъ: онъ будетъ напоминать намъ попытку высказать мою благодарность за то постоянное вниманіе, какое рѣдко кому приходится встрѣтить, и, разъ встрѣченное, не можетъ не дать ему лучшаго понятія о ближнихъ и о себѣ. Намъ посчастливилось путешествовать, въ разное время, вмѣстѣ въ странахъ рыцарства, исторіи и басни -- Испаніи, Греціи, Малой Азіи и Италіи, и что прежде были для насъ Аѳины и Константинополь, то были недавно Венеція и Римъ. Поэма, или странникъ, или оба вмѣстѣ, также сопровождали меня повсюду, и тщеславіе, можетъ-быть довольно извинительное, заставляетъ меня съ удовольствіемъ думать о сочиненіи, соединяющемъ меня въ нѣкоторой степени съ мѣстомъ, гдѣ оно написано, и съ предметами, которые оно старалось изобразить. Какъ бы оно ни казалось недостойно этихъ чудныхъ я прославленныхъ нѣсть, какъ бы ни было ниже идеаловъ, созданныхъ нашимъ воображеніемъ издали, и впечатлѣній, испытанныхъ нами на мѣстѣ, но, какъ дань уваженія къ тому, что достойно уваженія, и какъ дань сочувствія ко всему славному, воспроизведеніе его было для меня источникомъ наслажденія -- ни разстаюсь съ нимъ съ сожалѣніемъ. Не думалъ я, чтобы событія оставили мнѣ его для предметовъ воображенія.
Что же касается послѣдней пѣсни, то въ ней ещё менѣе говорится о странникѣ, чѣмъ въ предъидущихъ, и то немногое -- мало или почти вовсе не отдѣлено отъ автора, говорящаго отъ своего имени. Дѣло въ томъ, что мнѣ надоѣло проводить между ними черту, которую всѣ рѣшились не видѣть. Такъ китайца, въ сочиненіи Гольдсмита "Гражданинъ Свѣта", никто не хотѣлъ признавать за китайца. Напрасно я увѣрялъ и воображалъ, что вывелъ различіе между авторомъ и странникомъ. Самая забота о сохраненіи этого различія и досада на безполезность всѣхъ увѣреній уничтожали всѣ мои усилія, такъ-что я рѣшился совершенно отъ этого отказаться. Я такъ и сдѣлалъ. Какое бы мнѣніе ни было или ни будетъ составлено на этотъ счётъ -- для меня всё равно. Сочиненіе должно говорить само за себя. Авторъ, который не имѣетъ другихъ достоинствъ, кромѣ репутаціи преходящей или долговременной, пріобрѣтённой его литературными трудами, достоинъ обыкновенной участи авторовъ.
Въ предлагаемой здѣсь пѣснѣ я хотѣлъ -- или въ текстѣ, или въ примѣчаніяхъ -- коснуться состоянія современной литературы и даже нравовъ итальянцевъ; но я скоро увидѣлъ, что текстъ въ объёмѣ, предполагаемомъ мною, былъ едва достаточенъ для лабиринта внѣшнихъ предметовъ и относящихся къ нимъ размышленій. Что же касается примѣчаній, то, за исключеніемъ самыхъ короткихъ, я обязанъ ими вамъ, и они, по необходимости, ограничиваются поясненіемъ текста. Къ тому же, разсуждать о литературѣ и нравахъ такого разнохарактернаго народа -- дѣло весьма щекотливое и неблагодарное, и требуетъ большого вниманія и безпристрастія. Всё это побуждаетъ меня -- хотя довольно внимательнаго наблюдателя и не незнакомаго съ языкомъ и обычаями народа, между которымъ я жилъ послѣднее время -- не слишкомъ довѣрять своимъ приговорамъ, или, по-крайней-мѣрѣ, пообождать съ ними и поближе ознакомиться со своими свѣдѣніями.
Литературныя и политическія партіи возбуждены до такой степени, что иностранцу почти невозможно быть безпристрастнымъ. Довольно будетъ для моей цѣли сдѣлать выписку на ихъ собственномъ прекрасномъ языкѣ: "Mi pare cbe in un paese tutto poetico, ehe vanta la lingua la più nobile ed insieme la più dolce, tutte le vie diverse si possono tentare, e ehe sinchc la patria di Alfieri e di Monti non ha perduto l'antico valore in tutte essa dovrebbe essere la prima". Италія имѣетъ ещё великія имена: Канова, Монти, Уго Фосколо, Пиндемонте, Висконти, Морелли, Чиконьяра, Альбрицци, Мецофанти, Маи, Мустоксиди, Альетти и Вакка -- доставятъ современному поколѣнію почётное мѣсто почти во всѣхъ отрасляхъ искусствъ, науки и словесности, а въ нѣкоторыхъ и первое: Европа, какъ и цѣлый міръ, имѣетъ всего одного Канову.
Альфіери гдѣ-то сказалъ: La pianta uomo nasce più robusta in Italia che in qualunque altra terra -- e ehe gli stessi atroci délitti ehe vi si commetono ne sono una prova". Не соглашаясь съ послѣдней частью его предположенія, опасное ученіе котораго легко оспаривать уже по одному тому, что итальянцы нисколько не свирѣпѣе своихъ сосѣдей, тѣмъ не менѣе надо быть умышленно-слѣпымъ или невѣжественно-невнимательнымъ, чтобы не быть пораженнымъ необыкновенными способностями этого народа, лёгкостью, съ какою они пріобрѣтаютъ познанія, быстротою ихъ соображенія, огнёмъ ихъ генія, сочувствіемъ къ всему прекрасному и -- несмотря на всѣ невыгоды повторённыхъ революцій и опустошительныхъ войнъ -- ихъ неутомимою жаждой безсмертія -- безсмертія независимости. Когда, объѣзжая стѣны Рима, мы слышали, какъ пѣлъ хоръ рабочихъ свою простую жалобу: "Roma! Roma! Roma! Roma! non è più comme era prima!" -- трудно было не сравнить этой меланхолической, жалобной пѣсни съ вакхическими кликами торжествующихъ пѣсенъ, которыя до-сихъ-поръ раздаются въ лондонскихъ тавернахъ въ честь ватерлоской рѣзни и тѣхъ людей, измѣнившихъ Генуѣ, Италіи, Франціи и всему свѣту, поведеніе которыхъ вы описали въ сочиненіи, достойномъ лучшихъ дней нашей исторіи. Что же касается меня, то
Non movero mai corda
Ove la turba di sue ciance assorda.
Что выиграла Италія послѣднею передачею народовъ -- вопросъ совершенно безполезный для англичанъ, пока не сдѣлается извѣстнымъ: пріобрѣла ли сама Англія что-нибудь болѣе постоянной арміи и прекращенія Habeas Corpus; пусть лучше посмотрятъ, что дѣлается у нихъ дома. За-то же, что они сдѣлали за границей и, въ особенности, на югѣ, "они воистину получатъ свою награду" -- и время это не далёко.
Желая вамъ, любезный Гобгоузъ, счастливаго и пріятнаго возвращенія въ страну, благополучіе которой никому такъ не дорого, какъ вамъ, посвящаю вамъ эту поэму въ ея законченномъ видѣ и повторяю ещё разъ, какъ искренно я остаюсь навсегда