Въ дни юности безъ смысла затверженный
Латинскій стихъ меня не восхититъ.
"Эти строфы, вѣроятно, напомнятъ читателю замѣчанія прапорщика Нортертона: "Проклятый Homo", и пр.; по причины нашего нерасположенія не совсѣмъ одинаковы {"Не представляйтесь болѣе невѣжественнымъ, чѣмъ вы есть на самомъ дѣлѣ, мистеръ Нортертонъ; вѣдь вы, навѣрное, слыхали и о грекахъ, и о троянцахъ, хотя, можетъ быть, и не читали Гомера въ переводѣ Попа".-- Ахъ, проклятый Гомеръ!" отвѣчалъ Нортертонъ: "я еще до сихъ поръ его помню. У насъ въ полку Томасъ всегда таскаетъ Homo въ карманѣ". Фильдингъ, Исторія Тома Джонса.}. Я хотѣлъ сказать, что уроки утомляютъ насъ прежде, чѣмъ мы оказываемся въ состояніи понимать красоты; что мы зубримъ безъ разумѣнія, а не заучиваемъ сознательно; что свѣжесть впечатлѣнія исчезаетъ, и будущее удовольствіе и польза заранѣе уничтожаются дидактическою преждевременностью въ томъ возрастѣ, когда мы не можемъ ни чувствовать, ни понимать силы изучаемыхъ произведеній, такъ какъ для того, чтобы наслаждаться ими и разсуждать о нихъ, требуется знаніе жизни и настолько же, какъ и знаніе языковъ латинскаго и греческаго. По той же причинѣ мы никогда не можемъ постигнуть во всей полнотѣ нѣкоторыхъ прекраснѣйшихъ мѣстъ въ Шекспирѣ, напр. "Быть или не быть" оттого, что они были въ насъ вколочены, когда вамъ было всего восемь лѣтъ,-- для упражненія памяти, а не ума; и вотъ, когда мы уже выросли настолько, что могли бы ими наслаждаться, вкусъ къ нимъ уже потерявъ и аппетитъ исчезъ. Въ нѣкоторыхъ странахъ на континентѣ молодью люди учатся на болѣе заурядныхъ писателяхъ, а лучшихъ классиковъ не читаютъ до болѣе зрѣлаго возраста. Конечно, я не хочу этими словами выразить какое-нибудь неудовольствіе или порицаніе мѣсту моего воспитанія. Хотя я и былъ лѣнивъ, однако, я вовсе не былъ тупымъ мальчикомъ; и я увѣренъ, что никто больше меня не чувствуетъ привязанности къ Гарроу, и вполнѣ основательно: не говоря уже о томъ, что тамъ я провелъ счастливѣйшее время своей жизни,-- мой наставникъ, почтенный д-ръ Джозефъ Друри, былъ самымъ лучшимъ и драгоцѣннѣйшимъ моимъ другомъ; я слишкомъ хорошо, хотя и слишкомъ поздно, вспоминалъ его предостереженія, когда мнѣ случалось ошибаться, и всегда слѣдовалъ его совѣтамъ, когда мнѣ удавалось поступать хорошо или умно. Если это слабое выраженіе моихъ чувствъ къ нему когда-нибудь попадется ему на глаза, то пусть оно напомнятъ ему о человѣкѣ, который всегда вспоминаетъ о немъ не иначе, какъ съ благодарностью и уваженіемъ, о человѣкѣ, который съ еще большею радостью гордился бы тѣмъ, что былъ его воспитанникомъ, если бы, болѣе внимательно слѣдуя его внушеніямъ, могъ принести своему воспитателю какую-нибудь честь". (Прим. Байрона).
Стр. 146. Строфа LXXVII.
И такъ, прощай, Горацій. Коль тебя
Я не цѣнилъ,-- я самъ тому виною.
" Предубѣжденіе Байрона противъ Горація не представляетъ исключительнаго явленія: Грэй только тогда почувствовалъ себя способнымъ наслаждаться красотами Виргилія, когда избавился отъ обязанности заниматься этимъ поэтомъ, какъ урокомъ (Миръ).
Стр. 146. LXXIX.
О, Ніобея павшихъ городовъ!
"Я провелъ нѣсколько дней въ чудесномъ Римѣ", говоритъ Байронъ въ одномъ изъ своихъ писемъ 1817 г. "И въ восторгѣ отъ Рима. Въ цѣломъ, Римъ -- и древній, и новый -- выше Греціи. Константинополя, всего на свѣтѣ, по крайней мѣрѣ, всего, что я видѣлъ. Но я не могу его описывать, потому что мои первыя впечатлѣнія всегда сильны и смутны, и только впослѣдствіи моя намять разбирается въ нихъ и приводитъ ихъ въ порядокъ; тогда я разсматриваю ихъ, точно пейзажъ на извѣстномъ разстояніи, и различаю лучше, хотя они уже и менѣе ясны. Все время, съ самаго пріѣзда, я большую часть дня проводилъ верхомъ на лошади. Я ѣздилъ въ Альбано, къ его озерамъ, на вершину Monte Albano, въ Фрескати, Аричію и т. д. Что касается Колизея, Пантеона, св. Петра, Ватикана, Палатина и пр., и пр., -- то они совершенно неописуемы: ихъ надо видѣть".