Они были созданы, чтобъ жить въ уединеніи лѣсовъ, невидимые, какъ соловьи, поющіе свои пѣсни. Людскія общества, гдѣ обитаютъ порокъ, ненависть и забота, были не для нихъ. Всѣ существа, рождённыя съ стремленіемъ къ свободѣ, любятъ уединеніе. Лучшія пѣвчія птицы живутъ парами; орёлъ паритъ всегда одинъ; только коршуны и чайки бросаются на трупы толпами, совершенно какъ люди.
XXIX.
Припавъ другъ къ другу щеками, Гайда и Жуанъ мало-по-малу погрузились въ сладкую, но чуткую дремоту. Сонъ ихъ не былъ глубокъ и, отъ времени до времени, какая-то дрожь пробѣгала по членамъ Жуана, а Гайда лепетала во снѣ своими прелестными губками что-то непонятное, точно сладкая музыка, между-тѣмъ, какъ рой сновидѣній, пробѣгая по ея тонкимъ чертамъ, мѣнялъ и оживляль ихъ выраженіе, точно лёгкій вѣтерокъ, когда онъ колеблетъ лепестки розы,
XXX.
Или бороздитъ свѣтлую поверхность глубокаго озера какой-нибудь альпійской долину. Такъ игралъ съ Гаидой сонъ, этотъ таинственный похититель нашего сознанія, овладѣвающій нашей душой противъ воли. Странное состояніе жизни (потому-что, вѣдь, это всё-таки жизнь) -- чувствовать въ отсутствіи чувствъ и видѣть съ закрытыми глазами!
XXXI.
Ей снилось, что она, сама не зная какъ, прикована къ скалѣ на морскомъ берегу, безъ всякой возможности двинуться съ мѣста. Море глухо ревѣло и грозныя волны поднимались всё выше и выше и, наконецъ, достигли ея губъ, такъ что ей трудно было дышать. Скоро, шумя и пѣнясь, слились онѣ надъ ея головой, угрожая задушить её совершенно; но она чувствовала, что не можетъ умереть.
XXXII.
Наконецъ, сдѣлавъ невѣроятное усиліе, она освободилась и пошла окровавленными ногами по острымъ скаламъ, спотыкаясь на каждомъ шагу. Передъ ней скользила какая-то фигура, обёрнутая въ саванъ, которую она должна была преслѣдовать, не смотря на весь свой страхъ. Это былъ какой-то бѣлый, неясный призракъ, избѣгавшій ея взгляда и рукъ. Напрасно преслѣдовала она его, стараясь узнать и схватить: призракъ ускользалъ каждый разъ, какъ она простирала къ нему руки.
ХХХІІІ.