Гаида, охвативъ Жуана руками, воскликнула: "Жуанъ! это Ламбро! это мой отецъ! На колѣни предъ нимъ вмѣстѣ со мной! онъ проститъ насъ, проститъ навѣрно! О, мой дорогой отецъ! Въ минуту этой тяжкой борьбы горя и радости, когда я цѣлую конецъ твоей одежды, скажи, можетъ ли сомнѣніе смутить мою дочернюю радость? Дѣлай со мной, что хочешь, но пощади его!"
XXXIX.
Выпрямившись, старикъ стоялъ неподвижно. Его голосъ и глаза были спокойны, что не всегда было въ нёмъ знакомъ спокойствія духа. Онъ взглянулъ на дочь, но не далъ ей отвѣта и затѣмъ обратился къ Жуану, въ лицѣ котораго краска ежеминутно чередовалась съ блѣдностью. Съ саблей въ рукѣ, стоялъ онъ, готовый по крайней мѣрѣ умереть, защищаясь противъ всякаго, кто бъ ни появился предъ нимъ по мановенію Ламбро.
XL.
-- "Твою саблю, юноша!" повторилъ Лаббро.-- "Никогда, пока свободна эта рука!" возразилъ Жуанъ. Щёки старика поблѣднѣли, но не отъ страха. Вынувъ изъ-за пояса пистолетъ, онъ заговорилъ снова: "Такъ пусть же твоя кровь падётъ на твою голову!" Затѣмъ онъ внимательно осмотрѣлъ кремень, чтобъ увѣриться, не притупился ли онъ отъ послѣдняго выстрѣла, сдѣланнаго имъ очень недавно, и спокойно положилъ палецъ на курокъ.
XLI.
Странно дѣйствуетъ на ухо сухой звукъ взводимаго курка, когда вы знаете, что, минуту спустя, дуло будетъ направлено на вашу особу, въ благородномъ разстояніи двѣнадцати шаговъ, которое никакъ не можетъ назваться близкимъ, если вы имѣете противникомъ бывшаго друга. Впрочемъ, послѣ двухъ или трёхъ дуэлей ухо къ этому привыкаетъ и дѣлается менѣе чувствительнымъ.
XLII.
Ещё одно движеніе Ламбро -- и моя поэма окончилась бы вмѣстѣ съ жизнью Жуана. Но тутъ Гайда -- не менѣе рѣшительная, чѣмъ ея отецъ -- бросилась вперёдъ и, заслонивъ Жуана собой, воскликнула: "Убей меня! а одна виновата во всёмъ! Онъ не искалъ этого берега: онъ былъ выброшенъ на него. Л клялась ему въ вѣрности, я его люблю -- и умру вмѣстѣ съ нимъ. Я знаю твою непреклонность: такъ знай же, что и дочь твоя также непреклонна, какъ и ты!"
XLIII.