Блуждающимъ взглядомъ смотрѣла она на лица окружающихъ, не узнавая никого. Ни разу не вздумалось ей спросить, кто сидѣлъ у ея изголовья, или почему за ней такъ ухаживали. Она не говорила ни слова, хотя способность говорить её не покидала. Ни одинъ вздохъ не обличалъ ея мыслей. Напрасно пробовали окружающіе съ ней заговаривать или намѣренво молчать, чтобъ возбудить ея вниманіе. Всё было напрасно. Одно дыханье обличало, что она ещё принадлежитъ этому міру.
LXIV.
Женщины стояли вокругъ, ожидая малѣйшаго знака ея желаній; но она ихъ не замѣчала. Отецъ отъ нея не отходилъ, но она отъ него отворачивалась. Ни люди, ни вещи, бывшія ей когда-то дорогими, не обращали теперь на себя ни малѣйшаго знака ея вниманія. Пробовали переносить её изъ комнаты въ комнату: она кротко позволяла дѣлать съ собой всё, что угодно, по память не возвращалась. Наконецъ, послѣ долгихъ стараній заставить её вспомнить прошлое, глаза ея вдругъ сверкнули страшнымъ выраженіемъ.
LXV.
Кому-то пришла мысль попробовать возбудить ея вниманіе звуками арфы. Арфистъ пришелъ и настроилъ свой инструментъ. При первыхъ рѣзкихъ, неправильныхъ звукахъ, она взглянула на него сверкнувшимъ взглядомъ и затѣмъ отвернулась къ стѣнѣ, точно пытаясь собрать мучившія ея сердце мысли. Тогда арфистъ запѣлъ тихимъ голосомъ унылую туземную пѣсню -- пѣсню старыхъ дней, когда Греція не была ещё подъ игомъ тиранніи.
LXVI.
Слушая его, Гайда стала бить тактъ по стѣнѣ своими исхудалыми пальцами. Онъ перемѣнилъ тонъ -- и запѣлъ пѣсню любви. Страшное это слово вдругъ проникло всё ея существо. Мысль, чѣмъ была она прежде и что теперь, если только можно назвать такое положеніе существованіемъ, встала въ ея памяти, какъ ужасный сонъ. Мрачныя мысли, угнетавшія ея мозгъ, внезапно разразились потокомъ слёзъ, подобно тому, какъ разражается ливнемъ горный туманъ.
LXVII.
Минутное утѣшенье! Мысль мелкнула такъ внезапно, что ослабленный мозгъ не выдержалъ ея напора -- и окончательно потерялъ сознаніе. Она быстро вскочила съ постели, точно никогда не была больной, и стала бросаться на всё её окружавшее, какъ на враговъ Уста ея, однако, оставались сомкнуты даже въ періодъ жесточайшаго пароксизма. Она упорно молчала, не смотря на то, что присутствующіе даже нарочно противорѣчили ея желаніямъ, чтобъ вызвать ея сознаніе -- и тѣмъ спасти её.
LXVIII.