И гуляютъ табуны дикихъ лошадей. Кое-гдѣ виднѣются селенья съ варварскими, современными именами. Толпа пастуховъ, очень мало похожихъ на Париса, выбѣгаетъ поглазѣть на европейскую молодёжь, привлечённую школьными воспоминаніями посѣтить это мѣсто. Турки, съ чётками въ рукахъ и трубками въ зубахъ, совершающіе свои религіозные обряды -- вотъ всё, что я видѣлъ во Фригіи, не встрѣтивъ ни одного фригійца.
LXXIX.
Здѣсь въ первый разъ Донъ-Жуанъ могъ покинуть свою душную каюту и понять, что былъ невольникомъ. Мрачнымъ, отчаяннымъ взглядомъ окинулъ онъ синѣющуюся окрестность, осѣнённую могилами столькихъ героевъ. Ослабленный потерею крови, онъ едва могъ сдѣлать только нѣсколько короткихъ вопросовъ; но полученные отвѣты не могли ему объяснить ни прошлаго, ни настоящаго его положенія.
LXXX.
Нѣкоторые изъ товарищей его плѣна были, повидимому, итальянцы. Исторія ихъ оказалась весьма оригинальной. Это была труппа пѣвцовъ, законтрактованная въ Ливорно для Сициліи. Въ плѣнъ ихъ никто не бралъ, но они были проданы въ неволю самимъ импрессаріо, нашедшимъ этотъ оборотъ гораздо болѣе для себя выгоднымъ {Это фактъ. Въ началѣ XIX столѣтія одинъ антрепренёръ ангажировалъ актрисъ для одного театра, посадилъ ихъ на корабль въ одной итальянской гавани и, привезя ихъ въ Алжиръ, продалъ тамъ въ неволю. Грегамъ говоритъ, что, по странному совпаденію обстоятельствъ, онъ слышалъ одну изъ этихъ пѣвицъ, выпущенную на волю, въ оперѣ Россини: "Итальянка въ Алжирѣ".}.
LXXXI.
Исторію эту разсказалъ Донъ-Жуану одинъ изъ нихъ же -- именно, бассъ-буффо, который, не смотря на горькую судьбу, ожидавшую его на турецкомъ рынкѣ, умѣлъ сохранить всю свою прежнюю весёлость, по крайней мѣрѣ наружно. Онъ, повидимому, находился въ отличномъ расположеніи духа, перенося свою тяжкую судьбу гораздо равнодушнѣе, чѣмъ теноръ и примадонна.
LXXXII.
Разсказъ его былъ коротокъ: "Нашъ Maкіавелль-импрессаріо, поровнявшись съ какимъ-то мысомъ, подалъ знакъ неизвѣстному бригу, на который -- corpo di caio Mario!-- насъ и перегрузили гуртомъ, не заплативъ ни гроша жалованья. Но, впрочемъ, если только султанъ любитъ пѣніе, то мы ещё съумѣемъ составить своё счастье.
LXXXIII.