СXVI.
Но вернёмся къ главному пункту, на которомъ мы остановились. Считая всѣ затрудненія устранёнными, она не думала болѣе церемониться съ тѣмъ, кто былъ ея собственностью, и, поднявъ на Жуана, безъ дальнихъ предисловій, свои голубые глаза, въ которыхъ сверкали страсть и привычка повелѣвать, спросила: "Христіанннъ, умѣешь ли ты любить?" полагая, что фразы этой было достаточно, чтобъ сдѣлать всё.
СXVII.
Оно бы такъ и было въ другое время и въ другомъ мѣстѣ, но Жуанъ былъ ещё слишкомъ полонъ воспоминаній объ островѣ Гайды и ея милыхъ іонійскихъ чертахъ лица. Онъ почувствовалъ, какъ кровь прилила къ его сердцу, покрывъ снѣжной блѣдностью щёки, на которыхъ играла до-тѣхъ-поръ. Слова султанши пронзили его, какъ арабскія копья, и, вмѣсто отвѣта, слёзы брызнули изъ его глазъ.
СXVIIІ.
Она была поражена -- не слезами, потому-что женщины льютъ ихъ, когда вздумается; но есть что-то дѣйствительно поразительное и тягостное въ глазахъ плачущаго мужчины. Слёзы женщины -- трогаютъ, слёзы мужчины -- жгутъ, какъ растопленный свинецъ, потому-что ихъ можно исторгпуть, только растерзавъ ему сердце. Короче, слёзы для женщинъ -- облегченіе, для насъ же -- пытка.
СХІХ.
Она была бы не прочь его утѣшить, но не знала какъ, потому-что, не имѣя дѣла съ равными себѣ, она не понимала, что значитъ сочувствіе. Серьёзное горе не тревожило её даже во снѣ, если не считать маленькихъ непріятностей, заставлявшихъ её иногда нахмуривать брови. Она даже не могла понять, чтобы чьи-либо глаза могли плакать въ присутствіи ея глазъ.
CXX.
Но природа даётъ намъ болѣе, чѣмъ обаяніе власти можетъ въ насъ задушить. Женское сердце оказывается всегда плодотворной почвой для нѣжныхъ чувствъ, къ какой бы націи ни принадлежала его обладательница. Какъ милосердый самаритянинъ, проливаетъ оно цѣлительный бальзамъ на паши раны. Такъ и Гюльбея, сама не зная почему, почувствовала, что глаза ея тоже дѣлаются влажными.