Какъ бы то ни было, но раса продолжала улучшаться изъ поколѣнія въ поколѣніе, и, наконецъ, сосредоточилась въ единственномъ сынѣ, который родилъ въ свою очередь единственную дочь. Читатели догадаются, что дочь эта была именно Донна-Джулія, о которой мнѣ многое предстоитъ разсказать. Она была прелестна, чиста, двадцати трёхъ лѣтъ отъ роду и уже замужемъ.
LX.
Ея глаза (я схожу съ ума отъ прелестныхъ глазъ) были большіе и чёрные. Огонь ихъ ещё сдерживался, пока она молчала. Но едва открывались прелестные уста, сквозь густыя рѣсницы прорывалось гораздо чаще выраженіе гордости и любви, чѣмъ гнѣва; сверхъ того въ нихъ сквозило ещё что-то такое, что хотя и не могло быть названо прямо страстнымъ желаньемъ, но могло бы легко имъ сдѣлаться, еслибъ она не подавляла его тотчасъ же силою воли.
LXI.
Ея лоснящіеся волосы обрамляли высокій, свѣтлый лобъ, обличавшій замѣчательный умъ. Ея брови изгибались, какъ радуги, щёки цвѣли румянцемъ молодости, сквозь который внезапно сверкалъ какой-то прозрачный блескъ, точно молнія пробѣгала по ея жиламъ. Всё ея существо было проникнуто какой-то невыразимой граціей. Ростъ ея былъ великолѣпенъ: я терпѣть не могу маленькихъ женщинъ.
LXII.
Нѣсколько лѣтъ тому назадъ она вышла замужъ за пятидесяти-лѣтняго старика. Мужей такого рода на свѣтѣ довольно; но я думаю, что, вмѣсто одного пятидесяти-лѣтняго, лучше бы имѣть двухъ двадцатипяти-лѣтнихъ, особенно въ странѣ, близкой къ солнцу. Я увѣренъ -- mi vien in mente -- что даже самыя добродѣтельныя женщины предпочитаютъ мужей, которымъ около тридцати.
LXIII.
Это, надо сознаться, печально; но во всёмъ виновато безстыдное солнце. Оно никакъ по хочетъ оставить въ покоѣ нашу безпомощную плоть, а, напротивъ, жаритъ её, печётъ и возбуждаетъ до-того, что, не смотря на всевозможные молитвы и посты, плоть оказывается немощной и губитъ съ собой душу. То, что люди зовутъ любезностью, а небеса похотью, дѣйствуетъ несравненно сильнѣе въ жаркихъ странахъ.
LXIV.