Которая, впитавъ его, остаётся сухой попрежнему. Наконецъ и они пали. Второй сынъ былъ убитъ выстрѣломъ, третій -- ударомъ сабли, четвёртый -- самый любимый изъ всѣхъ пятерыхъ -- встрѣтилъ судьбу на штыкѣ; пятый, выкормленный христіанской матерью и родившійся уродливымъ, за что былъ презираемъ почти всѣми -- встрѣтилъ смерть, пылая желаніемъ спасти отца, который стыдился, что произвёлъ его на свѣтъ.
СХІ.
Старшій сынъ -- это былъ настоящій, закоренѣлый татаринъ, рьяный ненавистникъ назареевъ, какъ это подобаетъ избранному Магометомъ мученику. Онъ видѣлъ передъ собой только черноокихъ дѣвъ въ зелёныхъ покрывалахъ, готовящихъ въ раю постели для тѣхъ, которые на землѣ не приняли пощады, и которыя, однажды позволивъ себя увидѣть, подобно всякой хорошенькой дѣвушкѣ, дѣлаютъ изъ своихъ поклонниковъ, при помощи своихъ смазливыхъ рожицъ, всё, что имъ угодно.
CXII.
Какъ онѣ поступили на небѣ съ юнымъ ханомъ -- я не знаю, да и не стараюсь отгадывать. Но, вѣроятно, онѣ предпочли красиваго молодого человѣка суровымъ, старымъ героямъ, въ чёмъ были совершенно правы. Вотъ, вѣроятно, причина, почему, при обзорѣ страшнаго, кроваваго поля битвы, мы всегда можемъ насчитать на одного суроваго, стараго ветерана по крайней мѣрѣ тысячу кровавыхъ труповъ молодыхъ, красивыхъ юношей.
CXIII.
Гуріи, какъ извѣстно, не прочь увлекать къ себѣ недавно-женившихся мужей, прежде чѣмъ они начнутъ считать часы своей брачной жизни, и пока второй, слѣдующій за медовымъ, мѣсяцъ ещё не наступитъ, приведя съ собой печальное раскаяніе, заставляющее пожелать сдѣлаться по-прежнему холостымъ. Гуріи, надо полагать, стараются всѣми мѣрами предупредить созрѣваніе плодовъ такого непродолжительнаго цвѣта.
СXIV.
Молодой ханъ, глазамъ котораго мерещились гуріи, вовсе не думалъ о прелестяхъ своихъ четырёхъ молодыхъ женъ -- и храбро порывался вперёдъ, на встрѣчу своей первой райской ночи. Хотя наша правая вѣра и смѣётся надъ этимъ, тѣмъ не менѣе, мечта о черноокихъ дѣвахъ побуждаетъ мусульманъ сражаться такъ, какъ-будто бы небо было только одно, тогда-какъ -- если вѣрить всему, что слышимъ о небѣ или адѣ -- небесъ должно быть, по крайней мѣрѣ, шесть или семь.
CXV.