XXIX.
Донъ-Жуанъ, отличившійся въ послѣдней битвѣ, оставленъ былъ нами на дорогѣ съ депешами, въ которыхъ говорилось о пролитой крови такъ же хладнокровно, какъ мы говоримъ о пролившейся водѣ. Разсказъ о трупахъ, наваленныхъ, какъ солома, по улицамъ разрушеннаго города, могъ занять вниманіе тѣхъ, которые смотрѣли на борьбу между націями, какъ на пѣтушій бой, заботясь только, чтобъ свои пѣтухи остались цѣлы.
XXX.
Жуанъ мчался въ кибиткѣ (отвратительномъ экипажѣ, безъ рессоръ, который, при дурной дорогѣ, не оставляетъ въ цѣлости ни одной кости). Онъ мечталъ о славѣ, рыцарствѣ, орденахъ, государяхъ, о всёмъ, что онъ сдѣлалъ -- и искренно желалъ, чтобъ почтовыя лошади имѣли крылья Пегаса, или -- по крайней мѣрѣ -- чтобы кибитка была снабжена пуховыми подушками, когда приходится скакать въ ней по дурнымъ дорогамъ.
XXXI.
При каждомъ толчкѣ -- а ихъ было не мало -- онъ смотрѣлъ на свою маленькую спутницу и искренно желалъ, чтобъ она менѣе его страдала при ѣздѣ по этой большой дорогѣ, покрытой корнями и камнями и предоставленной попеченіямъ одной благой природы, которая, какъ извѣстно, очень плохой мостовщикъ и не допускаетъ плаванія по своимъ каналамъ въ странѣ, гдѣ одинъ Богъ владѣетъ ещё землями, водами, рыбными ловлями и вообще всѣми статьями фермерства.
ХXXII.
Онъ, по крайней мѣрѣ, не платитъ пошлины и имѣетъ полное право назваться первымъ изъ фермеровъ-джентльменовъ -- расы совершенно исчезнувшей съ тѣхъ поръ, какъ исчезли доходы и джентльмены оказались повергнутыми въ самое печальное положеніе. Фермеры не могутъ возстановить Цереру, павшую вмѣстѣ съ Бонапартомъ. Странныя мысли приходятъ въ голову, когда видишь императора, павшаго вмѣстѣ съ овсомъ!
XXXIII.
Жуанъ смотрѣлъ съ любовью на милаго ребёнка, спасённаго имъ отъ смерти. Какой трофей! О вы, воздвигающіе себѣ памятники, обагрённые человѣческой кровью подобно Шахъ-Надиру {Надиръ-Шахъ, одинъ изъ примѣчательнѣйшихъ государей новой Персіи, былъ убитъ заговорщиками (4 іюля 1847 года) за свои деспотическія дѣйствія, происходившія отъ несваренія желудка, что приводило его въ ярость, близкую къ сумасшествію.}, этому страдавшему запоромъ повелителю персовъ, превратившему въ пустыню Индустанъ, едва оставившему Великому Моголу одну чашку кофе, для утоленія его горестей и -- въ концѣ концовъ -- погибшему за свои грѣхи вслѣдствіе того, что желудокъ его не могъ переварить обѣда.