XXXIII.
Которая, за немногими исключеніями, есть вещь весьма печальная во всѣхъ отношеніяхъ. Взгляните на тѣни этихъ -- сдѣлавшихся извѣстными -- людей, бывшихъ или состоящихъ ещё и теперь въ званіи идоловъ славы, навлёкшей на нихъ одно преслѣдованіе. Взгляните даже на самыхъ счастливыхъ изъ нихъ -- и я увѣренъ, что среди блеска солнечныхъ лучей, окружающихъ ихъ увѣнчанное лаврами чело, вы увидите позлащённое облако.
XXXIV.
Къ числу свойствъ характера Аделины принадлежала также та аристократическая сдержанность, которая никогда не переходитъ за извѣстный предѣлъ въ выраженіи своихъ чувствъ, какъ бы сильно ни поражало её какое-нибудь обстоятельство. Такъ китайскій мандаринъ никогда ничему не удивляется, или, по крайней мѣрѣ, никогда не выказываетъ своего удивленія, хотя бы ему что-нибудь и очень понравилось. Быть-можетъ, это качество заимствовано нами у китайцевъ,
XXXV.
Или у Горація, назвавшаго своё "nil admirari" искусствомъ быть счастливымъ -- искусствомъ, о которомъ артисты думаютъ очень различно и въ которомъ они весьма мало успѣли. Во всякомъ случаѣ, не мѣшаетъ быть осторожнымъ: равнодушіе не вредить, тогда-какъ рьяный энтузіазмъ въ порядочномъ обществѣ признаётся за нравственное пьянство.
XXXVI.
Но Аделина вовсе не была равнодушной, потому-что (я сейчасъ скажу общее мѣсто), подобно тому, какъ лава волкана течётъ и подъ снѣгомъ et cetera... Хотите, чтобъ я продолжалъ?-- Нѣтъ! Я самъ терпѣть не могу избитыхъ метафоръ и потому оставлю въ покоѣ старое сравненіе съ волканомъ. Бѣдный волканъ! и я, и многіе другіе поэты такъ часто безпокоили его въ своихъ стихахъ, что дымъ его сдѣлался, наконецъ, невыносимымъ.
XXXVII.
У меня есть подъ рукою другое сравненіе. Что скажете вы о бутылкѣ замороженнаго шампанскаго? Холодъ превращаетъ ея жидкость въ лёдъ, оставляя незамёрзшими только нѣсколько капель безсмертной влаги -- и, тѣмъ не менѣе, эта жидкая частица, оставшаяся неприкосновенной въ серединѣ, бываетъ крѣпче всякаго сока виноградныхъ лозъ, выжатаго въ лучшую пору полной зрѣлости.