LXVIII.
Довольно-хорошо сохранившіеся портреты желѣзныхъ бароновъ и слѣдующаго за ними поколѣнія графовъ, въ шелковыхъ одеждахъ, съ орденомъ подвязки на шеѣ, глядѣли мрачно со стѣнъ. Было въ числѣ ихъ и портреты женщинъ въ полномъ блескѣ дѣвственной красоты, съ длинными, прекрасными волосами; другіе изображали пожилыхъ графинь въ платьяхъ, украшенныхъ жемчугомъ. Были и портреты работы сэра Петра Лели, изображавшіе красавицъ въ такой лёгкой одеждѣ, что можно было совершенно свободно любоваться красотою ихъ формъ.
LXIX.
Были межь ними и судьи въ такихъ длинныхъ мантіяхъ, подбитыхъ горностаемъ, и съ такимъ суровымъ выраженіемъ въ лицахъ, что, глядя на нихъ, подсудимые едва ли могли обольщать себя надеждой, что ихъ высокомочія предпочтутъ при разрѣшеніи ихъ дѣлъ право -- силѣ. Были тутъ и епископы, не оставившіе потомству ни одной проповѣди, и прокуроры, до-того грозные на видъ, что, при взглядѣ на нихъ, скорѣе можно было вспомнить о судѣ "Звѣздной Палаты", чѣмъ о habcas corpus.
LXX.
Тутъ же виднѣлись полководцы, закованные въ латы, дѣти того желѣзнаго вѣка, когда свинецъ ещё не одержалъ побѣды надъ сталью, и другіе -- въ парикахъ воинственнаго фасона Мальборуга, въ двѣнадцать разъ болѣе объёмистыхъ, чѣмъ парики нашего испорченнаго поколѣнія. Далѣе тянулся рядъ дворянчиковъ, съ ихъ бѣлыми тростями и золотыми ключами, немвроды на лошадяхъ, едва помѣщавшихся на полотнѣ картинъ, а ещё далѣе виднѣлись суровыя лица патріотовъ, недовольныхъ тѣмъ, что не успѣли добиться мѣстъ, которыхъ искали.
LXXI.
Между ними -- то тамъ, то сямъ -- точно для того, чтобы освѣжить впечатлѣніе, навѣваемое видомъ этой суровой фаланги наслѣдственной славы, проглядывали картины Карла Дольче и Тиціана, дикія группы сумрачнаго Сальватора-Розы, танцующія вереницы амуровъ Альбано, морскіе виды Ворнета, освѣщённые свѣтомъ океана, и повергающія въ трепетъ легенды о страданіяхъ святыхъ мучениковъ, для изображенія которыхъ Спаньолетто, казалось, пользовался не красками, а кровью.
LXXII.
Тутъ красуется пейзажъ Лорреня, тамъ Рембрандтъ дѣлаетъ мракъ равнымъ свѣту, тогда-какъ мрачный Караваджіо, благодаря мрачности своихъ красокъ, заставляетъ выступать изъ рамы бронзовое тѣло какого-нибудь стоическаго анахорета, а здѣсь Теньеръ манитъ вашъ взоръ къ болѣе весёлымъ сценамъ. Его объёмистые кубки возбуждаютъ во мнѣ жажду датчанина или голландца. Эй! бутылку рейнвейна!