Аделина, не будучи глубокимъ знатокомъ характеровъ, была склонна придавать имъ оттѣнки своего собственнаго, что составляетъ одну изъ причинъ, почему хорошіе и даже умные люди такъ легко заблуждаются, что не разъ было уже доказано. Опытность есть лучшая философія; но она становится самой печальной, когда её вполнѣ изучишь. Преслѣдуемые мудрецы, поучая школьниковъ, часто забываютъ, что на свѣтѣ есть дураки -- и тѣмъ доказываютъ своё безуміе.
XVIII.
Не такъ ли было и съ тобой, великій Локкъ и ещё болѣе великіе Бэконъ и Сократъ? А ты, божественный философъ, чьи истины до-сихъ-поръ ещё не поняты людьми, какъ слѣдуетъ, и чьимъ чистымъ ученьемъ такъ часто прикрывалась для совершенія величайшихъ несправедливостей! ты, возстановившій міръ для того, чтобы ханжи потрясли его снова -- скажи, что было тебѣ наградой? Мы могли бы наполнить цѣлые томы подобными примѣрами, но не лучше ли предоставить это совѣсти самихъ націй.
XIX.
Я становлюсь на болѣе скромной возвышенности, лежащей среди безконечнаго разнообразія жизни: не обращая большого вниманія на такъ-называемыя громкія, славныя дѣла, я наблюдаю просто различные факты, на сколько ихъ видитъ мой глазъ и на сколько они касаются моей исторіи, причёмъ никогда не затрудняюсь версификаціей. Я пишу точно такъ же, какъ сталъ бы разговаривать съ любымъ встрѣчнымъ, прогуливаясь пѣшкомъ или катаясь верхомъ.
XX.
Я не знаю, нужно ли имѣть особенный, замѣчательный талантъ для того, чтобы риѳмовать такимъ образомъ; но способность болтать но цѣлымъ часамъ -- нужна дѣйствительно. Я, по крайней мѣрѣ, убѣждёнъ, что никто не отыщетъ тѣни подобострастія въ этой неправильной болтовнѣ, кружащейся около разныхъ предметовъ, старыхъ и новыхъ, точь въ точь, какъ это дѣлаютъ импровизаторы.
XXI.
"Omnia vult belle Matho dicere: die aliquando et bene, die neutrum, die aliquando male" {"Мато хочетъ всегда говорить превосходно: говори иногда хорошо, иногда посредственно, а иногда и худо." -- Марціалъ. }. Первый пунктъ этихъ намѣреній для людей -- невозможенъ, второй -- возможенъ съ грѣхомъ пополамъ, третій -- такого рода, что на нёмъ трудно остановиться. Что же касается четвёртаго, то мы его видимъ, слышимъ и исполняемъ сами ежедневно. Всё же это вмѣстѣ желалъ бы я воспроизвести въ этой смѣси, которую я пишу.
XXII.