Душа моя отъ сновъ смутилась больше,
Чѣмъ отъ отряда въ десять тысячъ войска".} Однимъ словомъ, меня тревожатъ по поводу этого предмета нѣкоторыя сомнѣнія, подобныя тѣмъ, которыя тревожили мальмсбёрійскаго философа.
XCVII.
Ночь -- темна. (Я пою всегда по ночамъ, иногда совой, а иногда и соловьёмъ.) Громкіе криви птицы мудрой Минервы раздаются вокругъ меня нестройными стонами. Старинные портреты смотрятъ на меня съ древнихъ стѣнъ (мнѣ бы очень хотѣлось, чтобы они смотрѣли менѣе угрюмо); умирающія искры едва вспыхиваютъ на рѣшеткѣ камина -- и мнѣ самому приходитъ въ голову, что я засидѣлся слишкомъ поздно.
XCVIII.
И такъ -- хотя я не привыкъ писать стихи днёмъ, потому-что въ это время думаю о другихъ вещахъ, если только думаю -- я начинаю ощущать нѣкоторую полночную дрожь и благоразумно отлагаю до слѣдующаго полудня трактованіе предмета, который -- увы!-- вызываетъ только тѣни. Прежде чѣмъ называть это суевѣріемъ, вы должны побывать въ моемъ похоженія.
ХСІХ.
Жизнь -- звѣзда, плавающая на границѣ двухъ міровъ, между ночью и утромъ, на самомъ краю горизонта. Какъ мало знаемъ мы -- что мы такое и ещё меньше -- чѣмъ будемъ. Вѣчная волна времени и прилива катится всё вперёдъ и уноситъ наше существованіе, подобно пузырямъ, всё далѣе и далѣе. Одинъ лопнетъ, другой родится изъ пѣны вѣковъ, и только гробницы государствъ виднѣются -- то тамъ, то здѣсь -- какъ выдающіяся волны.
ПѢСНЬ ШЕСТНАДЦАТАЯ.
I.