Видя его блѣдность, она поблѣднѣла сама; затѣмъ, поспѣшно опустивъ глаза, что-то пробормотала; но что именно -- этого я не знаю. Лордъ Генри ограничился замѣчаніемъ, что на тартинкахъ было мало масла. Герцогиня Фицъ-Фолькъ играла своимъ вуалемъ и пристально смотрѣла на Жуана, не говоря ни слова. Аврора Рэби также смотрѣла на него своими большими, тёмными глазами съ какимъ-то спокойнымъ изумленіемъ.
XXXII.
Видя, однако, что онъ оставался молчаливъ и холоденъ, что ещё болѣе привело въ удивленіе всё общество, леди Аделина, наконецъ, освѣдомилась: "Здоровъ ли онъ?" Онъ вздрогнулъ и отвѣчалъ: "Да!-- Нѣтъ!-- впрочемъ, скорѣе -- да." Домашній докторъ, хорошо знавшій своё дѣло, былъ тутъ же и тотчасъ изъявилъ желаніе пощупать пульсъ больного, чтобъ опредѣлить болѣзнь; но Жуанъ замѣтилъ ему, что былъ совершенно здоровъ.
XXXIII.
"Совершенно здоровъ! да!-- нѣтъ!" Какъ ни таинственны были эти отвѣты, тѣмъ не менѣе наружность Жуана вполнѣ подтверждала ихъ справедливость, хотя они и очень походили на бредъ больного. Духъ его казался угнетённымъ какимъ-то страданіемъ, явившимся внезапно, хотя и не представлявшимъ серьёзной опасности. При всёмъ томъ было ясно, что онъ вовсе не желалъ открывать своихъ тайнъ, и если даже въ чёмъ-нибудь нуждался, то никакъ не въ докторѣ.
XXXIV.
Лордъ Генри, выпивъ свой шоколадъ и съѣвъ нѣсколько тартинокъ, которыя ему не нравились, замѣтилъ, что во всей наружности Жуана не было того оживленія, которымъ онъ обыкновенно отличался, что удивило его тѣмъ болѣе, что дождя не было. Затѣмъ, обратясь къ герцогинѣ Фицъ-Фолькъ, онъ освѣдомился о здоровья герцога. Оказалось, что герцогъ чувствовалъ снова лёгкіе припадки наслѣдственной подагры, такъ легко поражающей людей хорошаго общества.
XXXV.
Затѣмъ лордъ Генри опять обратился въ Жуану и сказалъ нѣсколько сочувственныхъ словъ по поводу его нездоровья. "Глядя на васъ", сказалъ онъ, "можно подумать, что сонъ вашъ былъ потревоженъ Чёрнымъ Монахомъ." -- "Какимъ монахомъ?" спросилъ въ сбою очередь Жуанъ, сдѣлавъ усиліе надъ собой, чтобъ казаться спокойнымъ или равнодушнымъ; но усиліе это не повело ни къ чему и даже не помѣшало ему поблѣднѣть ещё болѣе.
XXXVI.