XXXII.
Гротъ и бизань мачты были мгновенно срублены. Сначала свалилась бизань, а за нею и гротъ-мачта; но корабль по-прежнему лежалъ неподвижно, какъ чурбанъ, не смотря на всѣ усилія. Фокъ-мачта и бушпритъ были срублены также, что немного облегчило судно. Къ этой крайности рѣшились прибѣгнуть уже тогда, когда были истощены всѣ средства. Наконецъ, старый корабль, сдѣлавъ усиліе, кое-какъ выпрямился.
XXXIII.
Легко себѣ представить, въ какомъ волненіи находился всё это время экипажъ. Пассажиры вовсе не находили пріятной перспективы -- погибнуть и быть такъ разстроенными въ своихъ привычкахъ. Даже привычные моряки получаютъ при опасности склонность въ неповиновенію и начинаютъ требовать грогу, а зачастую и самовольно тянутъ изъ бочекъ ромъ.
XXXIV.
Ромъ и религія, безъ сомнѣнія, успокоиваютъ душу лучше всего. Такъ было и на этотъ разъ. Нѣкоторые принялись за грабёжъ, другіе -- за попойку, третьи -- за пѣніе псалмовъ. Вѣтеръ вторилъ ихъ голосамъ, а ревъ волнъ взялъ на себя басовую партію. Страхъ мигомъ вылечилъ страдавшихъ морской болѣзнью. Смѣшанные голоса плачущихъ, ругавшихся и молящихся, вмѣстѣ съ ревомъ шумѣвшаго океана, составляли хоръ.
XXXV.
Безпорядокъ, можетъ-быть, принялъ бы гораздо большіе размѣры, еслибъ Жуанъ, съ рѣдкой въ его лѣта предусмотрительностью, не сталъ въ дверяхъ каюты съ водкой, держа въ каждой рукѣ по пистолету. Страхъ смерти отъ огнестрѣльнаго оружія превозмогъ страхъ опасенія утонуть: рѣшительная поза Жуана съумѣла внушить въ себѣ общее уваженіе и поудержать буйную, ругавшуюся толпу, полагавшую, что если уже тонуть, то лучше тонуть пьянымъ.
XXXVI.
"Давай намъ грогу!" ревѣли они: "Черезъ часъ, всё-равно, съ нами будетъ покончено!" -- "Нѣтъ!" отвѣчалъ имъ рѣшительно Жуанъ: "Смерть, правда, ожидаетъ и васъ, и меня; но если приходится умирать, то мы умрёмъ, какъ люди, а не какъ скоты." Сказавъ это, онъ сохранилъ за собой свой опасный постъ до конца, и уже никто болѣе не посягалъ его нарушить. Даже Педрилло, его почтенный наставникъ, попросившій всего одну рюмку рому -- и тотъ получилъ отказъ.