XLII.
Вѣтеръ усилился снова; волненіе возобновилось; вода вливалась въ трюмъ уже въ нѣсколькихъ мѣстахъ. Всѣ хорошо это видѣли, и, однако, оставались ещё довольно спокойны и даже бодры, пока не перетёрлись цѣпи помпъ. Тогда корабль сталъ совершенно игрушкой волнъ, и держался только по ихъ милости, хотя милость эта похожа на ту, которую оказываютъ другъ другу люди во время междоусобій.
XLIII.
Плотникъ, со слезами на непривыкшихъ къ тому глазахъ, подошелъ къ капитану и объявилъ, что тутъ дѣлать болѣе нечего. Это былъ уже пожилой и много странствовавшій на своёмъ вѣку по морямъ человѣкъ. Если онъ плакалъ, то не страхъ былъ причиной такого женскаго выраженія горя. Бѣднякъ имѣлъ жену и дѣтей -- двѣ вещи, которыя могутъ довести каждаго умирающаго до отчаянія.
XLIV.
Корабль сталъ явно погружаться носовой частью. Тутъ исчезло всякое различіе между пассажирами и экипажемъ. Одни молились и обѣщали пучки свѣчъ своимъ святымъ, не заботясь о томъ, было ли чѣмъ за нихъ заплатить; другіе вперяли глаза въ даль черезъ бортъ; тѣ спускали въ море шлюпки. Одинъ даже присталъ къ Педрилло съ просьбой объ исповѣди, въ отвѣтъ на что тотъ, среди этой сумятицы, послалъ его къ чёрту.
XLV.
Нѣкоторые цѣплялись за койки; другіе надѣвали свои лучшія платья -- точно собирались на праздникъ; тѣ проклинали злосчастный день своего рожденья, скрежетали зубами и рвали, съ воемъ, волосы. Бывшіе пободрѣе, продолжали работать, какъ при началѣ бури, стараясь спустить въ море шлюпки, съ полной вѣрой, что хорошая лодка можетъ легко держаться на бурномъ морѣ, лишь бы волны её не залили.
XLVI.
Самымъ худшимъ было то, что, занятые, въ теченіе нѣсколькихъ дней, спасеньемъ корабля, они мало заботились о сбереженіи провизіи, которая могла бы уменьшить предстоявшія имъ бѣдствія: чувство голода даётъ себя знать даже въ виду смерти. Оставшіеся съѣстные припасы были попорчены во время бури. Двѣ бочки сухарей и бочёнокъ масла -- вотъ всё, что было возможно взять съ собой въ катеръ.