СХХXVIIІ.
Не такъ было съ Гаидой. Она спала безпокойно и безпрестанно ворочалась въ своей постели, вздрагивая и просыпаясь. Ей снились кораблекрушенія и множество красивыхъ тѣлъ, разбросанныхъ по прибрежью. На зарѣ разбудила она свою служанку (та даже поворчала) и подняла на ноги всѣхъ старыхъ невольниковъ своего отца, начавшихъ съ неудовольствіемъ клясться на всевозможныхъ языкахъ -- на турецкомъ, греческомъ и армянскомъ -- что такихъ причудъ ещё не бывало.
СХХХІХ.
Она встала и заставила всѣхъ встать, подъ предлогомъ чего-то, касающагося красоты солнца, которое такъ великолѣпно встаётъ и ложится. И дѣйствительно ничто не можетъ сравниться съ блестящимъ Ѳебомъ, возникающимъ на горизонтѣ изъ-за горъ, ещё покрытыхъ туманомъ, когда тысячи птицъ просыпаются вмѣстѣ съ нимъ, а земля сбрасываетъ съ себя темноту, точно трауръ, который носятъ но мужѣ или по какомъ-нибудь другомъ подобномъ животномъ.
CXL.
Итакъ солнце, какъ сказано, представляло восхитительное зрѣлище. Ещё недавно я просидѣлъ безъ сна цѣлую ночь, чтобъ только увидѣть его восходъ, что, какъ увѣряютъ врачи, сокращаетъ нашу жизнь. Совѣтую всѣмъ, желающимъ сохранить здоровье и кошелёкъ, вставать на разсвѣтѣ, и когда, но прошествіи восьмидесяти лѣтъ, васъ уложатъ въ гробъ, велите на нёмъ написать, что вы вставали въ четыре часа.
CXLI.
Гаида встрѣтила утро лицомъ къ лицу и оказалась свѣжѣе его. Лихорадочное нетерпѣніе, волновавшее ея сердце и бросавшее кровь въ голову, ярко окрашивало щёки ея пурпурнымъ румянцемъ. Такъ альпійскій потокъ, свергаясь съ горы и встрѣтивъ на своёмъ пути скалу, разливается въ полукруглое озеро; такъ красное море... Впрочемъ, море не краснаго цвѣта...
CXLII.
Молодая островитянка сошла со скалы и лёгкимъ шагомъ приблизилась къ гроту. Солнце улыбалось ей своими первыми лучами, а молодая заря цѣловала ея губы радостными поцѣлуями, принявъ её за свою сестру. Вы бы сами впали въ подобную ошибку, увидя ихъ обѣихъ рядомъ, хотя смертная сестра, будучи также свѣжа и хороша, имѣла то преимущество, что не была воздухомъ.