CXLVIII.
Тихо и спокойно лежалъ онъ подъ ея склонённымъ на него взглядомъ, точно ребёнокъ, заснувшій на груди матери, изнеможенный, какъ поблёклый листъ, оставленный, наконецъ, въ покоѣ вѣтромъ, спокойный, какъ утихшій океанъ, прекрасный, какъ роза на концѣ гирлянды, невинный, какъ молодой лебедь въ своёмъ гнѣздѣ. Однимъ словомъ, это былъ прехорошенькій мальчикъ, хотя и съ желтоватымъ оттѣнкомъ лица отъ перенесённыхъ страданій.
CXLIX.
Наконецъ, онъ проснулся и, вѣроятно, тотчасъ бы заснулъ опять, еслибъ хорошенькое личико, остановившее на себѣ его взглядъ, не помѣшало сомкнуться опять глазамъ, чувствовавшимъ ещё всю прелесть сна. Но женскія лица всегда производили на Жуана неотразимое обаяніе. Даже во время молитвы взоръ его только поверхностно блуждалъ по изнеможеннымъ ликамъ святыхъ и мучениковъ, съ всклокоченными волосами, невольно останавливаясь на прекрасномъ изображеніи Мадонны.
CL.
Приподнявшись на локтѣ, вперилъ онъ глаза въ лицо Гайды, на которомъ блѣдность боролась съ живымъ румянцемъ. Съ трудомъ начала она говорить, причёмъ взоръ ея былъ гораздо краснорѣчивѣе словъ. Однако она успѣла сказать на чистомъ новогреческомъ языкѣ, съ мягкимъ іоническимъ акцентомъ, что онъ еще слабъ и долженъ не говорить, а кушать.
CLI.
Жуанъ, не будучи грекомъ, не понялъ ни слова. Но слухъ у него былъ тонкій, и ея чистый, нѣжный голосокъ показался ему щебетаніемъ птички, съ которымъ не могла сравниться никакая музыка. Это были звуки, которымъ отголоскомъ могли служить только слёзы, какія мы иногда проливаемъ, сами не зная почему -- могущественные звуки, чья мелодія несётся точно съ какого-то чуднаго трона.
CLII.
Жуанъ встрепенулся, точно человѣкъ пробуждённый звуками отдалённаго органа и сомнѣвающійся -- спитъ онъ или нѣтъ -- до той минуты, пока сторожъ или какая-нибудь подобная дѣйствительность не прервётъ сладкаго очарованья, или пока досадный лакей не постучитъ въ дверь комнаты. Для меня ничего не можетъ быть хуже подобнаго пробужденья. Я очень люблю утреннюю дремоту, зная, что звѣзды и женщины всего лучше бываютъ ночью.