Къ этой строфѣ Гобгоузъ сдѣлалъ замѣтку: "Это ужъ слишкомъ подчеркнуто". Байронъ отвѣчалъ: "Если кто захочетъ увидѣть здѣсь намекъ, то въ этомъ не моя вина".
И на показъ достала писемъ ворохъ.
"Это, кажется, сомнительно", замѣтилъ Гобгоузъ.-- "Что можетъ быть "сомнительнаго" въ поэмѣ?" -- отвѣчалъ Байронъ.-- "Во всякомъ случаѣ, поэтически это вѣрно. Зачѣмъ всякую мелочь непремѣнно ставить на счетъ этой нелѣпой женщинѣ? Я не дѣлаю намековъ на живыхъ лицъ". Медвинъ говоритъ, что въ письменномъ столѣ поэта рылась миссисъ Клермонтъ, описанная Байрономъ въ "Очеркѣ" (см. т. 1, стр. 4G5).
Стр. 214.
Глядѣлъ на свой разрушенный очагъ
И на свои разбитые пенаты.
"Я могъ бы простить кинжалъ и ядъ, и что угодно, но не это заранѣе обдуманное разореніе, жертвою котораго меня сдѣлали, когда я остался одинъ съ своимъ поруганнымъ сердцемъ и разбросанными вокругъ меня разбитыми пенатами... Неужели вы думаете, что я объ этомъ забылъ?" Письмо Байрона къ Муру, 19 сентября 1818 г.). Ср. "Марино Фальеро", д. III, сц. 2: Одно осталось мнѣ --
Покой въ семейной жизни; но и онъ
Отравленъ злобой ихъ. Мои пенаты
Разбиты на домашнемъ очагѣ,