Ей чужды были ласки и укоры;
Загадкой, непонятной для ума,
Казалася ей жизнь; лишась опоры,
Она поблекла: въ ней вселилась тьма;
Гайдэ хранила вѣчное молчанье,
Въ ней обличало жизнь одно дыханье.
LXIV.
Изъ прежнихъ слугъ никто ей не былъ милъ,
Никто не могъ привлечь ея вниманья;
Отецъ, что отъ нея не отходилъ,