Рядомъ съ этимъ шли работы, меньшія по замыслу: переводы изъ Данте и Пульчи. Однимъ словомъ, дѣятельность крайне напряженная, которую можно было-бы назвать лихорадочной, если бы она не шла въ унисонъ съ темпераментомъ поэта.
Напряженіе и концентрація въ работѣ находили поддержку и во внѣшнихъ обстоятельствахъ жизни Байрона въ данную эпоху.
Вѣдь это было если не самое счастливое, то во всякомъ случаѣ самое спокойное время его жизни -- время безмятежнаго счастья въ объятіяхъ молодой графини Гвиччіоли. Если счастье и нарушалось иногда капризами старика-мужа и проистекавшими отсюда непріятностями, то этимъ лишь оттѣнялось само счастье и вносился въ него тотъ элементъ борьбы, безъ котораго любовь поэта замерла бы въ нѣсколько мѣсяцевъ. Извѣстно чѣмъ была для поэта молодая графиня и какъ онъ ее понималъ. Достаточно вспомнить, что она -- оригиналъ, съ котораго списаны Ада въ "Каинѣ" и Мирра въ "Сарданапалѣ". Велика должна была быть любовь поэта къ Терезѣ, если онъ, независимый и дорожившій этой независимостью до ребячливыхъ протестовъ противъ намека на какое-бы то ни было вліяніе, все-таки подчинился вліянію ея любви -- даже въ вопросахъ литературныхъ.
А онъ ему подчинился, это несомнѣнно.
Онъ не только перевелъ для нея эпизодъ Франчески да Римини изъ Дантовскаго "Ада" и первую пѣсню "Morgante Maggiore" Пульчи; онъ не только прервалъ, временно, по ея просьбѣ, работу надъ "Донъ-Жуаномъ", казавшимся графинѣ безнравственнымъ, -- онъ поддался ея желанію поднять его поэзію въ болѣе высокую и чистую атмосферу и, ведомый ея рукой, вошелъ еще болѣе въ кругъ великихъ воспоминаній итальянскаго народа: здѣсь источникъ вдохновенья, подсказавшаго ему "Пророчество Данте", посвященное графинѣ, "Марино Фальеро" и "Фоскари".
Я думаю, что мы не впадемъ въ ошибку, если припишемъ отчасти ея вліянію и странное въ нашемъ поэтѣ пристрастіе къ формѣ классическихъ трагедій. Говорю отчасти, такъ какъ съ другой стороны въ немъ и раньше, и независимо отъ воздѣйствія графини, сказываются нѣкоторыя классическія традиціи, хотя больше въ теоріи, чѣмъ на практикѣ. Онѣ ведутъ свое начало еще изъ школы въ Гарроу, гдѣ величайшимъ и во всѣхъ отношеніяхъ образцовымъ поэтомъ признавался Попъ. Этого мнѣнія держался до конца своей жизни и Байронъ. Насколько оно было въ немъ искренне -- вопросъ другой, и мы были бы, можетъ быть, болѣе правы, если бы сказали, что Байронъ увѣрялъ, что онъ держится этого мнѣнія. Не подлежитъ сомнѣнію, что традиціи дѣтства играли тутъ нѣкоторую роль, но не менѣе достовѣрно, что и здѣсь, какъ во многихъ другихъ -- и болѣе важныхъ вопросахъ -- мнѣнія и симпатіи Байрона опредѣлялись чисто внѣшними, случайными обстоятельствами, хотя бы напримѣръ тѣмъ, что Попъ, какъ и онъ самъ, былъ калѣкой, что и онъ поражалъ красотой лица, и т. п. Не малую роль сыгралъ, наконецъ, и тотъ фактъ, что классическое теченіе въ литературѣ представляло діаметральную противоположность къ господствовавшему въ то время въ англійской литературѣ натурализму такъ называемой "морской школы". Школу эту Байронъ ненавидѣлъ, всячески выказывая къ ней презрѣніе и часто вступая съ нею и въ открытую полемику -- вспомнимъ его ожесточенную борьбу съ Соути. Возвеличивая Попа и вообще поэтовъ-классиковъ (Роджерсъ, Кэмпбель) онъ тѣмъ самымъ унижалъ "морскихъ" поэтовъ. Однимъ словомъ, Байронъ былъ сторонникомъ классицизма какъ-бы только на-зло натуралистамъ. А что касается спеціально драмы, то и тутъ классицизму Байрона содѣйствовала аналогичная причина: его отрицательное отношеніе къ Шекспиру. Какъ великій художникъ, Байронъ не могъ не понять и не оцѣнить, такъ сказать, органически генія Шекспира,-- а между тѣмъ онъ его называлъ варваромъ, который обязанъ значительной долей своей славы тому, что происходилъ изъ низкаго сословія. Вѣдь договаривается же онъ даже до того, что въ одномъ мѣстѣ ставитъ Попа выше Шекспира. Не съ непониманіемъ имѣемъ мы тутъ дѣло, конечно, а съ тѣмъ духомъ противорѣчія, тѣмъ желаніемъ сказать свое, особенное, наперекоръ и на-зло другимъ, что такъ характерно для нравственнаго и духовнаго облика нашего поэта. Англія, увѣряетъ онъ, до сихъ поръ не имѣла настоящаго, правильнаго театра; надо его еще создать. И Байронъ берется за эту задачу и пишетъ свои драмы, не для дѣйствительной, реальной сцены (см. предисловіе къ "Сарданапалу") -- Байронъ ее презиралъ,-- но для сцены "духовной" (mental theatre). И работу свою онъ ведетъ въ направленіи, конечно, діаметрально противоположномъ Шекспиру. Тотъ былъ врагомъ классицизма, значитъ ему, Байрону, надо быть его сторонникомъ, тѣмъ болѣе, что въ той области за Шекспиромъ не погонишься. Байронъ не можетъ, а потому и не хочеть соперничать съ Шекспиромъ. Рядомъ съ этой, такъ сказать, отрицательной мотивировкой Байроновскаго классицизма, идетъ положительная -- увлеченіе его итальянскимъ классикомъ Альфіери. И здѣсь также симпатія усиливалась благодаря случайнымъ внѣшнимъ обстоятельствамъ. Байронъ любилъ сравнивать себя съ Альфіери: оба они аристократы, но вмѣстѣ съ тѣмъ и демократы, страстно вдохновляющіеся идеей свободы; оба они нашли счастье въ любви при аналогичныхъ (хотя далеко не тождественныхъ) условіяхъ, -- а этого достаточно, чтобы обезпечить за Альфіери симпатіи нашего поэта. Но отсюда до подражанія ему еще далеко, и Байронъ можетъ быть никогда не написалъ бы своихъ классическихъ драмъ -- если бы не графиня Гвиччіоли. Здѣсь именно тотъ пунктъ, въ которомъ вбилось клиномъ вліяніе Teрезы, разсѣкшее его художественный обликъ: съ одной стороны, лирикъ, реалистъ страсти и страданія, не признающій надъ собою никакихъ авторитетовъ, не подчиняющійся никакимъ традиціоннымъ образцамъ, и съ другой -- Байронъ-классикъ, насильно сдавливающій свой сюжетъ въ испанскій сапогъ трехъ единствъ. Тутъ -- рѣзкое противорѣчіе, котораго не могъ бы не замѣтить и самъ Байронъ, если-бы онъ когда нибудь задумывался надъ вопросами литературно-теоретическими,-- а извѣстно вѣдь, что онъ, напримѣръ, въ разговорѣ съ друзьями-литераторами всячески избѣгалъ этихъ вопросовъ, никогда о нихъ не писалъ, а если и касался ихъ въ своихъ критико-полемическихъ статьяхъ, то лишь мимоходомъ и притомъ такъ, что легко убѣдиться, что онъ и самъ въ эти вопросы никогда серьезно не вдумывался. Во всякомъ случаѣ, не съ этой стороны подошелъ онъ къ классической драмѣ, а со стороны, такъ сказать, интимно-личной. А что касается бьющаго въ глаза противорѣчія, на которое мы указали выше, то вѣдь весь Байронъ съ головы до пятъ сотканъ изъ противорѣчій сознательныхъ и безсознательныхъ.
Сюжетъ какъ "Марино Фальеро", такъ и "Двухъ Фоскари" подсказанъ ему, конечно, его жизнью въ Венеціи (съ ноября 1816 до іюня 1819), гдѣ онъ на каждомъ шагу наталкивался на воспоминанія, связанныя съ этими именами, особенно же съ первымъ изъ нихъ. Исторія Фоскари менѣе извѣстна, но и она не могла не обратить на себя вниманія поэта, какъ одно изъ наиболѣе характерныхъ проявленій своеобразнаго политическаго строя старой Венеціи. Онъ нашелъ ее въ книгѣ Дарю "Histoire de la république de Venise 1819" и Сисмонди "Histoire des républiques italiennes du moyen-âge," 1807--18. Сводится она къ немногимъ лишь словамъ.
Фоскари-отецъ (Francesco Foscari) былъ одинъ изъ самыхъ заслуженныхъ дожей, управлявшій республикой съ 1423 г. до 1457 г. Несмотря, однако, на блестящіе успѣхи его во внѣшней политикѣ (пріобрѣтеніе Салоникъ, Брешіи, Равенны и др. городовъ съ ихъ областями), онъ имѣлъ много враговъ въ самой Венеціи, между которыми самымъ ярымъ былъ знатный родъ Лоредано. Благодаря кознямъ этихъ враговъ, сынъ дожа, Джакопо, былъ обвиненъ въ государственной измѣнѣ, нѣсколько разъ подвергнутъ пыткѣ и трижды изгнанъ. Онъ и умеръ въ изгнаніи. Не довольствуясь этимъ, враги достигли того, что старый дожъ былъ лишенъ своего сана въ 1457 г., якобы вслѣдствіе его старческой разслабленности; немного дней спустя онъ умеръ. Байронъ въ общемъ строго держится этихъ историческихъ фактовъ и внесъ отъ себя лишь немногія измѣненія.
Почему заинтересовался онъ именно этимъ сюжетомъ?
Обстановка, въ которой онъ жилъ въ Венеціи, окружавшіе его здѣсь памятники великаго прошлаго этого города (которыми Байронъ, кстати сказать, интересовался весьма мало) могли подсказать ему не мало сюжетовъ гораздо болѣе подходящихъ для драматической разработки, чѣмъ судьба двухъ Фоскари, не съигравшая никакой роли въ исторической жизни Венеціи. Это волна -- и волна незначительная, исчезнувшая безслѣдно въ морѣ событій. Какъ извѣстно, Байронъ не любилъ и не понималъ исторіи, а потому стимуломъ къ созданію нашей драмы не могло быть желаніе дать простую драматическую иллюстрацію къ исторіи Венеціи, какъ бы послѣдняя ни привлекала и ни возбуждала его фантазію величественно-мрачными картинами. Очевидно, что не съ этой стороны подошелъ онъ къ своему сюжету; послѣдній привлекалъ его не какъ историческій фактъ, а внутреннимъ, человѣческимъ своимъ содержаніемъ, независимо отъ исторической обстановки.