КОРСАРЪ.
ТОМАСУ МУРУ, ЭСКВАЙРУ.
Дорогой Муръ! я посвящаю вамъ послѣднее произведеніе, которымъ я злоупотреблю терпѣніемъ публики и вашей снисходительностью, прежде чѣмъ замолкну на нѣсколько лѣтъ. Сознаюсь, что мнѣ очень хочется воспользоваться этимъ послѣднимъ и единственнымъ случаемъ, чтобы украсить мои страницы именемъ, освященнымъ непоколебимымъ общимъ уваженіемъ, также какъ общепризнанными разнообразными талантами. Ирландія считаетъ васъ однимъ изъ своихъ самыхъ стойкихъ патріотовъ, первымъ изъ своихъ пѣвцовъ, и Британія повторяетъ и подтверждаетъ это. Позвольте же тому, кто со времени нашего перваго знакомства сожалѣлъ только о годахъ, потерянныхъ до встрѣчи съ вами, прибавить скромное и искреннее выраженіе дружбы къ признанію вашихъ достоинствъ болѣе чѣмъ одной страной. Это вамъ по крайней мѣръ докажетъ, что я не забылъ пріятность общенія съ вами и не оставилъ надежды на возобновленіе нашихъ встрѣчъ, когда досугъ или охота побудятъ васъ вознаградить вашихъ друзей за слишкомъ долгое ваше отсутствіе. Я слыхалъ отъ этихъ друзей, что вы пишете поэму, дѣйствіе которой будетъ происходить на Востокѣ; никто не смогъ-бы вѣрнѣе описать Востокъ, чѣмъ вы. Тамъ вы найдете несчастія вашей родины, высоту духа ея сыновъ, красоту и глубину чувствъ ея дочерей; когда Коллинсъ назвалъ свои восточныя эклоги ирландскими, онъ самъ не сознавалъ, до чего вѣрно, по крайней мѣръ отчасти, было его сопоставленіе. Ваше воображеніе создастъ болѣе
"-- J suo pension in lui dormir non pouno".
Tasso. Gerusalemmo Liberata, acnto X.
жгучее солнце и менѣе облачное небо; но дикость, нѣжность и оригинальность составляютъ часть вашихъ національныхъ правъ на восточное происхожденіе, и эти права вы уже доказали болѣе ясно, чѣмъ самые ревностные археологи вашей родины.
Позвольте мнѣ коснуться въ нѣсколькихъ словахъ предмета, о которомъ всякому -- принято думать -- легко говорить, но мало кому пріятно слушать -- т. е. о самомъ себѣ. Я много писалъ, и печаталъ болѣе чѣмъ достаточно, чтобы имѣть право даже на болѣе продолжительное молчаніе, чѣмъ то, которое я теперь имѣю въ виду; но я намѣреваюсь во всякомъ случаѣ, въ теченіе нѣсколькихъ ближайшихъ лѣтъ, не испытывать суда "боговъ, людей и журнальныхъ столбцовъ". Въ настоящей поэмѣ я избралъ не самый трудный, но быть можетъ самый подходящій для нашего языка размѣръ -- старую, теперь героическую строфу. Спенсеровская станса быть можетъ слишкомъ медлительна и торжественна для повѣствованія, хотя, сознаюсь, это мой любимый размѣръ. Одинъ только Скоттъ изъ современныхъ поэтовъ вполнѣ восторжествовалъ надъ роковой легкостью восьми-сложнаго стиха; и это не самая незначительная побѣда его плодовитаго и мощнаго генія; въ бѣломъ стихѣ Мильтонъ, Томсонъ и наши драматурги -- маяки, сіяющіе вдоль пропасти, но они остерегаютъ насъ отъ крутыхъ и голыхъ скалъ, на которыхъ они зажжены. Героическая строфа, конечно, не популярна; но такъ какъ я не переходилъ отъ нея къ другимъ размѣрамъ изъ желанія угодить такъ называемому общественному мнѣнію, то и теперь могу отказаться отъ другихъ размѣровъ безъ всякихъ дальнѣйшихъ извиненій, и еще разъ попытаю счастья этого рода стихомъ; до сихъ поръ имъ написаны только произведенія, о появленіи которыхъ въ свѣтъ я очень сожалѣю теперь и буду всегда сожалѣть.
Что касается моего сюжета и всѣхъ сюжетовъ вообще, то былъ-бы очень радъ, если бы могъ изобразить моихъ героевъ болѣе совершенными и привлекательными, такъ какъ меня часто осуждали за нихъ и считали столь-же отвѣтственнымъ за ихъ поступки, за ихъ характеръ, какъ будто-бы все это касалось меня лично. Не буду противъ этого спорить: если я изъ мрачнаго тщеславія "изображалъ самого себя", то портреты вѣроятно похожи, такъ какъ они непривлекательны; если-же нѣтъ, то тѣ, кто знаютъ меня, будутъ знать, что я не таковъ, а тѣхъ, кто не знаетъ, мнѣ не интересно разубѣждать. У меня вовсе нѣтъ желанія, чтобы кто-либо, кромѣ моихъ знакомыхъ, имѣлъ лучшее мнѣніе объ авторѣ, чѣмъ о созданіяхъ его фантазіи. Но все-таки сознаюсь, что меня нѣсколько удивляетъ и даже отчасти забавляетъ странное, исключительное отношеніе критики ко мнѣ, когда я вижу, что нѣкоторые поэты, конечно болѣе достойные чѣмъ я, пользуются безупречной репутаціей. Никто не считаетъ ихъ виновными въ проступкахъ ихъ героевъ, едва ли однако, болѣе высокихъ въ нравственномъ отношеніи, чѣмъ "Гяуръ", или быть можетъ -- но нѣтъ, я долженъ согласиться, что "Чайльд-Гарольдъ" очень непривлекателенъ. А что касается того, кто онъ, пусть тѣ, кому это нравится, подставляютъ подъ него какое угодно живое лицо. Но если-бы стоило снискивать къ себѣ хорошее отношеніе, то я былъ-бы очень признателенъ, если-бы человѣкъ, одинаково любимый своими читателями и своими друзьями, поэтъ, признанный всѣми кругами и боготворимый своимъ собственнымъ, позволилъ-бы мнѣ здѣсь и всюду признать себя его преданнымъ и любящимъ другомъ,
его покорнымъ слугой.