Своеобразное отношеніе и любопытная уживчивость двухъ источниковъ байроновскихъ увлеченій нагляднѣе всего поясняются чисто-географическимъ примѣромъ. На Балканскомъ полуостровѣ Байронъ, переодѣвшійся для начала Чайльд-Гарольдомъ, нашелъ два народа въ разныхъ политическихъ положеніяхъ: Грецію -- порабощенную, хотя и съ великимъ прошлымъ, и Турцію -- побѣдоносную и варварскую. Отсюда два мотива. Одинъ -- призывъ: когда же возстанетъ Греція, и ему посвященъ лиризмъ "Чайльд-Гарольда".
По сосѣдству -- Турція. Здѣсь нѣтъ великаго прошлаго, нѣтъ ни Ѳемистокловъ, ни Сократовъ, -- и будущаго нѣтъ, но есть нѣчто, чего не въ силахъ дать ни классическія преданія, ни надежды на политическую свободу. Какъ выразился шекспировскій Антоній: "очарователенъ Востокъ и клонитъ къ нѣгѣ".
И не Байрону было устоять противъ этой "нѣги". Недаромъ онъ за два года до путешествія признавалъ, что мысли его отличаются сладострастнымъ оттѣнкомъ. Вотъ этотъ оттѣнокъ и разросся въ чрезвычайно безпокойную тѣнь въ странѣ гаремовъ.
Если поэтичны воспоминанія о Ѳермопилахъ, то вѣдь и сераль имѣетъ свою поэзію. Красавицы съ громадными задумчивыми глазами, невольницы своихъ повелителей, страстныя, отважныя, -- но безнадежно запертыя за тридевять замковъ. И если увлекательно представить, какъ сынъ возставшей Эллады разобьетъ цѣпи на рукахъ этой классической красавицы, -- несомнѣнно есть своя привлекательность и въ отвагѣ того молодца, который съумѣетъ освободить для страстной любви гаремную затворницу.
И у молодого Байрона два героя, двѣ героини и, значитъ, два романа. Одинъ -- повстанецъ-патріотъ, другой -- неукротимо-страстный искатель приключеній; одна героиня -- самая величественная и отвлеченная -- свободная родина свободныхъ гражданъ; другая -- самая нѣжная и общепонятная -- всегда одна и та же, но съ многочисленными звучными именами -- Леила, Зюлейка, Гюльнара, неизмѣнно первая красавица въ мірѣ: earth holds no other like -- земля не знаетъ подобной!
И въ этой области лиризмъ Байрона подчасъ несравненно стремительнѣе, чѣмъ въ области политики и исторіи.
Тамъ поэту безпрестанно приходится окрылять свой геній предметами посторонними для чувства и вдохновенія, -- подчасъ просто книжной эрудиціей, -- перелагать въ стихи довольно сухія данныя и при всемъ удивительномъ стихотворческомъ дарованіи поэта чувствуется какая-то обязательность, принужденность въ его восклицаніяхъ предъ разными реликвіями античной старины.
Довольно однообразны и тиртеевскіе мотивы, -- кличи о возстаніи, которыя поэту приходится обращать по разнымъ адресамъ, -- и столь же обязательно, какъ восторгаться эллинскимъ искусствомъ.
Но ничто не можетъ сравниться съ вольностью полета байроновскаго лиризма тамъ, гдѣ предъ нами не Тиртей, а Овидій и Анакреонъ, -- не порабощенная страна, а угнетенная женщина.
И Байронъ чувствуетъ всю силу этого мотива надъ своимъ талантомъ. Ни у одного поэта нѣтъ такого безграничнаго прославленія чувства любви, какъ у Байрона. Это одна изъ самыхъ характерныхъ чертъ байроновской поэзіи.