Байронъ увидѣлъ во снѣ знакомую умершую женщину, -- обстоятельство довольно обыкновенное. Но вотъ какъ его излагаетъ Байрон:
"Какой сонъ!... Ей не удалось овладѣть мною!... Но я хотѣлъ бы, чтобъ мертвецы мирно покоились! О, какъ стыла моя кровь!... Я никакъ не могъ проснуться"...
И ему немедленно припоминается ни болѣе, ни менѣе какъ самъ Ричард III послѣ ночи его видѣній!... Сопоставленіе съ излишкомъ стоющее уподобленія корсара Конрада поэту Байрону -- и психологически одного и того же порядка.
Мелодраматизма не мало и въ первоисточникѣ классической разбойничьей поэзіи -- въ драмѣ Шиллера. Но тамъ источникъ его -- совершенно другой. Тамъ выражаясь словами Добролюбова -- "азартъ въ пользу идеи" виноватъ въ томъ, что Карлъ Мооръ такъ часто похожъ на "сверхчеловѣка" и "смѣющагося льва"; у Байрона мелодраматизмъ -- явленіе, идеямъ постороннее и психологически не связанное съ личностью героя, а навязанное ей настроеніями и намѣреніями поэта. Отсюда чрезвычайно своеобразный характеръ самаго яркаго байроновскаго разбойника -- корсара Конрада.
IV.
Мы знакомы съ главными чертами героя: это черты не его, а фамильныя, онѣ -- неотъемлемое достояніе самаго типа. Съ байроновской энергіей вся фигура обозначена нѣсколькими словами: That man of loneliness and mystery -- человѣкъ одиночества и таинственности. И эти понятія дѣйствительно исчерпывающія: все остальное -- подробности и онѣ логически вытекаютъ изъ основныхъ понятій.
Кто таинствененъ -- тотъ, конечно, не разговорчивъ, и Конрадъ и самъ не говоритъ безъ крайней необходимости, и другимъ не позволяетъ говорить, взглядъ, жестъ, краткій приказъ -- все краснорѣчіе Конрада. А кто задаетъ ему вопросы, тому "краткій отвѣтъ и презрительный взоръ" -- и только. Внѣшность у Конрада, мы уже знаемъ, байроновская и поэтъ не пожалѣлъ красокъ. Все, что можно извлечь изъ таинственности -- на лицо: Конрадъ не высокъ ростомъ, но наблюдательный зритель могъ подмѣтить въ его наружности нѣчто необыкновенное, какую-то силу, приводившую въ невольный трепетъ толпу, даже корсаровъ, навѣрное, привыкшихъ не пугаться. Немногіе могли выдержать его взоръ, потому что -- There was a laughing Devil in his sneer -- самъ смѣющійся дьяволъ чуялся въ его смѣхѣ -- весьма, впрочемъ, скупомъ.
Это таинственность.
Одиночество неразлучно съ таинственностью и со многими другими качествами. Кто одинокъ по своей волѣ, -- тотъ значитъ или боится, или презираетъ людей. Конраду, разумѣется, чуждъ страхъ, -- и онъ переполненъ ненавистью и презрѣніемъ ко всему человѣчеству. И это презрѣніе переноситъ онъ и на своихъ товарищей: они едва дерзаютъ подходить къ нему, и "съ ними у него единственныя сношенія -- команда". Но если Конрадъ захочетъ быть разговорчивымъ съ людьми, тогда на свѣтѣ нѣтъ существа очаровательнѣе и тѣмъ, кого онъ увлекалъ, казалось, что на землѣ "все ничто предъ его словомъ". Только это бывало рѣдко, и онъ не дорожилъ тѣми, кто его любилъ, а только тѣми, кто ему подчинялся.
Таковъ "мракъ души" Конрада.