Не менѣе сурова и его плоть. Она удовлетворяется аскетическимъ режимомъ. Конрадъ питается "самымъ грубымъ хлѣбомъ и самыми простыми кореньями"; иногда только позволяетъ себѣ полакомиться плодами, а пьетъ одну воду. Столъ настоящаго "отшельника"!..
Кажется, -- будто вылитая изъ металла фигура: вездѣ такія твердыя, увѣренныя линіи! Какъ могъ явиться такой богатырь духа? Мы не одинъ разъ слышимъ объ упорной работѣ его мысли. Онъ и питается по-отшельнически затѣмъ, чтобы жить больше всего духовной жизнью: "его духъ, казалось, питался его воздержаніемъ". -- Дальше говорится о "могуществѣ его мысли"' чарахъ его "духа" и рисуется лицо, вѣчно сосредоточенное въ глубочайшихъ думахъ, и слѣды этихъ думъ читаются на суровомъ челѣ, въ нестерпимо-проницательныхъ очахъ, и эта же страшная работа должна объяснить намъ, почему Конрадъ все и всѣхъ подчиняетъ своей волѣ. Такъ полагаетъ самъ поэтъ.
Все это чрезвычайно эффектно, но пока не убѣдительно и, слѣдовательно, не сильно, -- къ чему особенно стремится поэтъ. Мы знаемъ, что кому угодно можно приписать какія угодно совершенства, -- все равно какъ на чье угодно тѣло можно навѣшать всяческіе уборы; вопросъ, -- пойдутъ ли эти уборы къ человѣку и составятъ ли они всѣ вмѣстѣ правдоподобное и художественно-красивое одѣяніе? Такъ и великія героическія свойства... Прежде всего, -- кому принадлежатъ эти свойства, существуетъ ли живая, реальная человѣческая душа, блистающая этими достоинствами? Иначе, -- всѣ доблести будутъ украшеніями на манекенѣ.
А рѣшить намъ вопросъ очень легко: все живое имѣетъ свою исторію, -- и живая человѣческая душа -- значитъ картина развивающагося міра идей и отношеній. Если у человѣка такое острое отношеніе къ міру, какъ у Конрада, -- мы должны знать происхожденіе этого чувства; если онъ такой аскетически-ревностный мыслитель, -- у насъ является желаніе проникнуть въ задачи этой необыкновенной работы.
У Карла Моора намъ все это извѣстно. Мы ясно представляемъ, за что онъ громитъ людей отродьемъ крокодиловъ, почему себя онъ считаетъ одинокимъ, "горько вопіющимъ Абадонной", и на какомъ основаніи онъ ставитъ себя выше своихъ товарищей-разбойниковъ: у него и у нихъ цѣли совершенно различныя и онъ дѣйствительно пользуется ими, только какъ орудіями, какъ матеріаломъ.
Все это вполнѣ опредѣленная исторія человѣческой души и человѣческаго воинствующаго идеализма.
Обратитесь къ Конраду и спросите у него, откуда его мракъ духа, столь, будто бы, ужасающій все, что приближается къ корсару?
Поэтъ два раза пытается дать отвѣтъ и почти въ одинаковыхъ выраженіяхъ и одинаково кратко и таинственно: His heart was formed for softness -- warped to wrong -- "его сердце было создано для любви, а его сбили съ пути и направили на преступленіе". Такова исторія Конрада. Въ поясненіе говорится, кто сбилъ съ пути и какъ: свѣтъ проучилъ его въ школѣ разочарованія (Disappointment's school). Еще одно поясненіе: "ему измѣняли слишкомъ рано и слишкомъ долго обманывали" -- Betrayed too early and beguiled too long. И въ результатѣ -- неукротимая ненависть противъ всего человѣческаго рода, "война съ человѣкомъ и вызовъ небесамъ", "благородная надежда научить корсаровъ въ небольшомъ количествѣ биться съ толпами", а въ общемъ -- рѣшительный разрывъ даже съ Божьимъ милосердіемъ и "тысяча преступленій" съ открытымъ разсчетомъ на близкое сосѣдство съ сатаной при жизни и по смерти, -- до послѣднихъ предѣловъ всего ужаснаго, что можетъ изобрѣсти человѣческое воображеніе...
Можетъ это произвести впечатлѣніе подлинной драмы человѣческой души и вызвать у насъ волненіе жалости, удивленія или ужаса -- самаго желаннаго для Конрада чувства?
Намъ, можетъ быть, не слѣдуетъ особенно добиваться, какія разочарованія и измѣны могли привести героя къ идеѣ уничтоженія человѣческаго рода: иначе, вѣроятно, пострадала бы "таинственность" Конрада. Но мы, по крайней мѣрѣ, должны знать, что разочарованія были дѣйствительно обидныя, -- иначе намъ трудно будетъ повѣрить въ серьезность войны Конрада съ землей и небомъ.