Къ сожалѣнію, самъ же поэтъ въ корнѣ подрываетъ силу душевныхъ потрясеній, пережитыхъ его героемъ. Мы уже знаемъ, какое мѣсто занимаетъ любовь среди человѣческихъ добродѣтелей. Несомнѣнно, особенно велико счастье или несчастье, связанное съ любовью, -- и если вопросъ идетъ о смертоносныхъ обидахъ, -- онѣ должны имѣть мѣсто въ области любви. Разочарованный это значитъ неудачно-любившій, такъ звучатъ и слова -- betrayed и beguiled -- измѣна, предательство это спутники любовныхъ грозъ.
И вотъ Конрадъ, оказывается, уберегся именно отъ этой бѣды. Въ поэмѣ онъ любитъ Медору, -- и намъ говорятъ: "никогда онъ и въ половину не любилъ такъ, какъ любилъ теперь". А въ концѣ поэмы Медора названа -- "The love of youth, the hope of better years" -- "любовь юности, надежда лучшихъ лѣтъ". Значитъ, только въ поэмѣ мы видимъ Конрада влюбленнымъ по-настоящему и по-юношески, -- и у насъ неизбѣжно возникаютъ два вопроса: какія же измѣны могли навсегда озлобить героя? И когда эти измѣны успѣли такъ безнадежно ожесточить его сердце?
И предъ нами встаетъ прошлое Конрада не столько таинственнымъ, сколько безсодержательнымъ, и мы готовы спросить: ужъ не играетъ ли здѣсь покровъ таинственности той самой роли, о какой разсказываютъ по поводу покрывала Саисской богини?
Особенно настойчивъ этотъ вопросъ послѣ приключенія Конрада съ Гюльнарой: оказывается, -- герой отзывчивъ на женскую красоту, какъ эолова арфа на малѣйшее движеніе воздуха. И это -- мрачная жертва мірового зла! Когда вскорѣ послѣ появленія байронизма возникла философія, развѣнчивающая міръ и человѣчество, она поспѣшила прежде всего покончить съ чарами любви, и Шопенгауэръ и Гартман вполнѣ послѣдовательно посвятили этому предмету самыя крылатыя страницы.
А здѣсь, -- негодность человѣческаго рода устанавливается рядомъ съ безграничнымъ совершенствомъ женщины, -- мы можемъ сказать женщинъ, потому что вслѣдъ за Медорой отыскивается Гюльнара и нѣтъ основаній отчаиваться -- найти столь же совершенныхъ женщинъ великое множество: въ этомъ порука спеціальное счастье байроновскихъ героевъ. Въ такомъ случаѣ -- міръ можетъ спокойно существовать, -- добрая половина человѣчества -- не то что десять праведниковъ.
За что же Конрадъ льетъ кровь? Узнавши, что еще только въ поэмѣ онъ любитъ настоящей любовью, -- мы узнаёмъ, что въ той же поэмѣ онъ только и позналъ настоящее страданіе-въ тюрьмѣ турецкаго паши. Здѣсь его настроенія создали борьбу "гораздо болѣе смертельную, чѣмъ всѣ раннія" -- that conflict deadlier far than all before...
Это окончательно подрываетъ кредитъ тѣхъ страданій Конрада, какія будто бы превратили его въ истребителя людей и оскорбителя Верховной Силы. И если бы мы искреннѣе и серьезно отнеслись къ исторіи Конрада, -- у насъ могло бы остаться самое отталкивающее впечатлѣніе и оно только увеличилось бы отъ разныхъ чувствительныхъ подробностей, какими украшены нѣкоторые моменты поэмы.
Конрадъ, напримѣръ, не выноситъ даже мысли, чтобы женщина могла пролить кровь, и когда онъ видитъ на ея лбу кровавое пятно, -- онъ испытываетъ, потрясеніе, невѣдомое ему раньше -- ни въ бою, ни въ плѣну, ни въ минуты упрековъ совѣсти. И предъ нами цѣлая драма въ драмѣ: съ одной стороны Гюльнара-красавица не хуже Медоры, съ другой -- она убійца, -- какъ герою установить къ ней свои отношенія, хотя она и стала убійцей ради его свободы?
Это -- слишкомъ нервно для корсара и слишкомъ сомнительная гримаса для физіономіи рыцаря.
Выводъ не подлежитъ сомнѣнію: настоящее корсара психологически и нравственно безпочвенно и вмѣсто пышнаго титула "человѣкъ одиночества и тайны" у насъ является искушеніе воспользоваться другимъ, болѣе соотвѣтствующимъ дѣйствительности: "человѣкъ безумія и жестокихъ капризовъ". Тѣмъ болѣе, что одиночество -- явно стилистическое украшеніе.