Да, да, отецъ! Но вотъ, когда они
Умрутъ, и мы одни
Останемся надъ синею пустыней,
И будемъ знать, что этою пучиной
Поглощены родимыя поля,
И что въ ея безмѣрной пасти
Погребены мои собратья и друзья --
Чьей, чьей тогда достанетъ власти
Рыданья намъ и вопли запретить?
Кто о терпѣньи намъ посмѣетъ говорить?