Новый перев. Ю. Балтрушайтиса съ предисл. прив.-доц. Евг. Tapлe
Едва ли нуждалось бы въ особыхъ объясненіяхъ Байроновское "Видѣніе Суда", если-бы мы даже ничего не знали о ядовитой личной полемикѣ и пререканіяхъ между Соути и Байрономъ. У этой сатиры есть два центра, два объекта,-- и изъ нихъ Георгъ III больше приковываетъ къ себѣ вниманіе Байрона, нежели "поэтъ-лауреатъ", несмотря на личное противъ него раздраженіе автора сатиры, несмотря также на то, что самая сатира непосредственно вызвана безтактностью и грубою, низкопоклонною лестью Соути.
Нельзя сказать, чтобы Байронъ когда-либо склоненъ былъ причислять Георга III къ числу тѣхъ "историческихъ злодѣевъ", для которыхъ его муза оказывалась столь безпощадною: слишкомъ мелка, слишкомъ несамостоятельна была для этого фигура третьяго представителя Ганноверскаго дома. Но въ глазахъ не только Байрона, a и всей передовой части современнаго ему поколѣнія, сошедшій въ могилу король, по справедливости, могъ казаться и казался на самомъ дѣлѣ -- олицетвореніемъ стараго, отживающаго режима, какъ разъ въ эту эпоху, въ концѣ второго и началѣ третьяго десятилѣтія XIX в. обнаружившаго всюду, не исключая Англіи, неожиданно сильную живучесть. Старый, помѣшанный, ослѣпшій король давно уже былъ не похороненнымъ трупомъ, задолго до смерти онъ пересталъ оказывать какое бы то ни было вліяніе на дѣла,-- но когда онъ умеръ, когда внезапно оживился интересъ къ нему, когда и реакціонеры, и прогрессисты безпрестанно обращались къ воспоминаніямъ и подводили итоги шестидесятилѣтняго царствованія,-- личность Георга въ этой "некрологической* литературѣ стала все болѣе и болѣе принимать характеръ олицетворенія или, вѣрнѣе, эмблемы стараго вѣка и старыхъ порядковъ. Именно въ эти годы, до самоубійства главнаго столпа реакціи лорда Кэстльри (12 августа 1822 года) и. до занятія министерскаго поста Каннингомъ, реакція носила особенно агрессивный, вызывающій характеръ. "Пѣвецъ свободы" при такихъ условіяхъ не могъ не чувствовать, что люди, превозносящіе память Георга III, дѣлаютъ это вовсе не затѣмъ только, чтобы воздать покойному хвалу. Ихъ, главнымъ образомъ, интересовали пропаганда и возвеличеніе старыхъ принциповъ, которые при Георгѣ процвѣтали почти безраздѣльно, a теперь, въ 1820--22 г.г., вынуждены были вести отчаянную борьбу за существованіе противъ приверженцевъ парламентской реформы, эмансипаціи католиковъ и тому подобныхъ ненавистныхъ покойному королю стремленій.
Въ самомъ дѣлѣ, за все царствованіе Георга III общественныя условія сказывались такъ, что личнымъ -- всегда реакціоннымъ -- тенденціямъ короля былъ предоставленъ полнѣйшій просторъ. Виги по традиціи всегда являлись въ XVIII в. "династическою* партіей, неизмѣнно вѣрной ганноверскому дому -- и только къ самому концу XVIII столѣтія стало замѣчаться среди нѣкоторыхъ элементовъ этой партіи желаніе кое въ чемъ подчеркнуть освободительный характеръ основного своего политическаго символа вѣры. Но и ихъ французскій терроръ 1793--1794 г.г. отбросилъ въ реакцію. Что же касается торіевъ,-- то они при первыхъ Георгахъ еще пребывали въ нѣкоторой (чисто-династической) оппозиціи, или, точнѣе, нѣсколько будировали противъ "германскихъ выходцевъ" и вздыхали по Стюартамъ, по претенденту Карлу-Эдуарду, скитавшемуся заграницей. Но послѣ неудачной попытки претендента овладѣть престоломъ всякія надежды на изгнаніе ганноверской династіи, конечно, рухнули навсегда и съ этихъ поръ, т. е. съ конца 1740 г., торіи быстро превращаются въ то, чѣмъ они и должны были стать во имя своей политической программы. При Георгѣ III не съ ихъ стороны, разумѣется, могъ быть услышанъ протестъ противъ застоя или реакціи. Таковы были обѣ большія партіи, между которыми дѣлился англійскій правящій классъ. Широкіе круги буржуазіи, не принимавшіе непосредственнаго участія въ парламентской жизни, могли лишь къ самому концу царствованія Георга III выступить сколько-нибудь рѣшительно на путь агитаціи въ пользу парламентской реформы. Но и тутъ революціонныя и наполеоновскія войны на четверть вѣка отдалили въ Англіи всякую возможность широкаго всенароднаго движенія въ защиту этой, требуемой буржуазнымъ классомъ и вмѣстѣ съ тѣмъ желательной демократическимъ слоямъ націи -- реформы парламентскаго избирательнаго закона.
При подобныхъ благопріятно для реакціи складывавшихся обстоятельствахъ протекло долгое царствованіе Георга III,-- и только этимъ можно объяснить, что личная иниціатива короля имѣла полную возможность проявляться почти безпрепятственно. По характеру своему Георгъ мало кому изъ знавшихъ его былъ симпатиченъ. Онъ былъ упрямъ, грубъ, всегда рѣзокъ въ своихъ сужденіяхъ о другихъ, полонъ нелѣпыхъ предразсудковъ и суевѣрій, безспорно эгоистиченъ и совершенно равнодушенъ къ чужимъ страданіямъ. Никакіе высшіе моральные критеріи не имѣли надъ нимъ никогда ни малѣйшей власти. Свои капризы, свои предразсудки, свои интересы, соображенія объ упроченіи и усиленіи своего могущества и вліянія, свои ханжескія суевѣрія касательно всѣхъ несогласныхъ съ англиканствомъ религій -- Георгъ III всегда ставилъ выше всего и съ ними только считался. Онъ былъ, какъ вѣрно говоритъ лучшій историкъ этой эпохи (Лекки), "невѣжественъ, узокъ, склоненъ къ произволу", обладалъ необычайнымъ самомнѣніемъ, всѣми способами стремился заставить своихъ министровъ сдѣлаться послушными пѣшками въ его рукахъ, a если они не соглашались, тогда онъ не щадилъ усилій, чтобы всячески затруднить ихъ положеніе и принудить ихъ къ отставкѣ. И въ извѣстномъ смыслѣ Байронъ еще снисходителенъ къ Георгу, когда обвиняетъ его, главнымъ образомъ, не въ тиранствѣ, a въ защитѣ тирановъ. Если "тиранами" были нѣкоторые министры и парламентская олигархія,-- то король всею душою за нихъ стоялъ; если среди министровъ и парламентскаго большинства (въ рѣдкія минуты) замѣчалась тенденція къ болѣе гуманному, справедливому рѣшенію кое-какихъ государственныхъ вопросовъ,-- король пускалъ въ ходъ все свое вліяніе, чтобы этому противодѣйствовать.
Байронъ, между прочимъ, упоминаетъ объ Америкѣ: въ дѣлѣ сѣвероамериканскихъ колоній душою и вдохновителемъ той политики, которая привела къ возстанію колонистовъ, былъ именно король, a не лордъ Норсъ или кто иной. Конечно, возстаніе обусловлено было (какъ и самая возможность именно такой королевской политики) сложными общими причинами, -- но насколько отъ англійскаго короля зависѣло, все было сдѣлано, чтобы вывести колоніи изъ послѣдняго терпѣнія. Что касается Франціи, освободительныхъ,гуманныхъ идей, шедшихъ оттуда, то король Георгъ всегда былъ изступленнымъ и слѣпымъ врагомъ "французской заразы", врагомъ всего того чистаго, великаго и вѣчнаго, что дала міру французская революція. И Байронъ правъ, когда говоритъ, что кто только ни произносилъ слово "свобода",-- перваго противника встрѣчалъ всегда въ Георгѣ III. Былъ далѣе одинъ вопросъ серьезнѣйшей государственной важности, вопросъ, рѣшеніе котораго въ весьма большой степени затормозилось яростнымъ противодѣйствіемъ короля. Освобожденіе католиковъ отъ дѣйствія исключительнаго закона, лишавшаго ихъ всѣхъ политическихъ правъ, встрѣтило въ волѣ короля Георга III непреодолимое препятствіе. Мелочный деспотизмъ, ханжество, нелюбовь къ какимъ бы то ни было новшествамъ -- все это соединилось въ раздражительномъ, упрямомъ и ограниченномъ человѣкѣ, чтобы создать изъ него убѣжденнѣйшаго врага всѣхъ проектовъ эмансипаціи католиковъ. Даже воля Вильяма Питта ничего не могла тутъ подѣлать; даже отчаянное ирландское возстаніе 1798 года, приведшее къ уничтоженію ирландскаго парламента, не заставило короля согласиться на допущеніе католиковъ въ парламентъ англійскій, хотя именно это было обѣщано ирландцамъ, чтобы заставить ихъ примириться съ утратой законодательной автономіи. Байронъ и эту сторону дѣятельности Георга III оттѣнилъ въ своей сатирѣ.
Всѣ народы во владѣніяхъ Англіи и внѣ ея владѣній могутъ, по мнѣнію поэта, порицать и обвинять покойнаго короля за его политику; частныя же добродѣтели авторъ иронически оставляетъ за Георгомъ, подчеркивая, что до этихъ добродѣтелей, въ сущности, никому нѣтъ никакого дѣла.
Среди дефилирующихъ предъ читателемъ обвинителей короля Георга III особенно рѣзко выдѣляется поэтомъ фигура Юнія, знаменитаго автора "Юніевыхъ писемъ". Едва-ли въ исторіи памфлетической литературы возможно указать на другое произведеніе, посвященное злобамъ политическаго дня, которое имѣло бы столь громкій и блестящій успѣхъ, какъ "Юніевы письма". Съ 21 ноября 1768 года по 21 января 1772 года появлялись эти письма, подписанныя "Юніемъ" и содержавшія самую желчную, рѣзкую и остроумную критику дѣятельности короля, его министровъ и приближенныхъ. Кто скрывался подъ этимъ псевдонимомъ? Псевдонимъ никогда не былъ раскрытъ самимъ авторомъ и, хотя большинство изслѣдователей отождествляютъ автора писемъ съ сэромъ Фрэнсисомъ,-- но до сихъ поръ это мнѣніе встрѣчаетъ кое-какія возраженія и не можетъ считаться вполнѣ безраздѣльно господствующимъ. Было множество лицъ, которыхъ подозрѣвали въ написаніи "Юніевыхъ писемъ"; Байронъ склонялся въ пользу мнѣнія, отождествлявшаго Юнія съ Фрэнсисомъ, но называетъ въ своей сатирѣ еще двухъ лицъ -- Борка и Джона Горна-Тука,-- которымъ (въ числѣ другихъ пяти десятковъ людей слишкомъ) молва также приписывала составленіе этихъ писемъ. Вообще, подобно знаменитому средневѣковому религіозному памфлету "De tribus impostoribus", Юніевы письма долго относились на счетъ самыхъ разнообразныхъ дѣятелей науки, политики и литературы.
Письма поразили и захватили вниманіе общества не только блестящими литературными своими качествами, но и точнымъ и глубокимъ знаніемъ цѣлой массы весьма существенныхъ тайнъ тогдашняго правительственнаго механизма и тонкимъ пониманіемъ главныхъ фигуръ, вращавшихся въ тѣ года на политической авансценѣ. Ненависть автора къ королю Георгу III, ничѣмъ не сдерживаемая и не смягчаемая, брызжетъ изъ-подъ его пера. Онъ называетъ Георга самымъ низкимъ и гнуснымъ человѣкомъ во всей Англіи, обвиняетъ его въ подлости и трусости, пишетъ о немъ такъ, что не все рѣшались печатать издатели. Многіе изъ современниковъ (а еще больше изъ потомковъ) обвиняли Юнія въ слишкомъ ужъ большой несдержанности языка, въ слишкомъ бурной страстности, побуждавшей его иногда къ преувеличеніямъ и къ сгущенію красокъ. Но Байронъ не примыкаетъ къ этому обвиненію. Когда архангелъ Михаилъ спрашиваетъ Юнія, не можетъ ли онъ покаяться въ преувеличеніяхъ, въ томъ, что имъ слишкомъ завладѣла страсть и побудила его кое-гдѣ извратить истину,-- Юній отвѣчаетъ: "я любилъ свою страну и я ненавидѣлъ -- его". Мощныя строфы, посвященныя въ сатирѣ появленію Юнія, особенно выдѣляются послѣ предшествующаго имъ шутливаго эпизода съ Уильксомъ. Уильксъ еще лѣтъ за пять до "Юніевыхъ писемъ" произвелъ большую сенсацію, напечатавши въ 45-мъ No своего органа "North Briton" за 1763 годъ чрезвычайно рѣзкую статью противъ внѣшней и внутренней политики короля Георга III; но при всѣхъ нападкахъ Уильксъ въ своей статьѣ старался не обидѣть лично Георга III, отдавалъ честь его характеру, достоинствамъ и т. д., называлъ его имя священнымъ и все сваливалъ на министровъ. За эту статью Уилькса судили, но оправдали; въ дальнѣйшей своей литературной карьерѣ этотъ талантливый журналистъ не разъ обращалъ еще на себя вниманіе публики, но его личная нравственность и политическая честность въ глазахъ многихъ стояли подъ нѣкоторымъ сомнѣніемъ. Легко замѣтить изъ относящихся къ нему строфъ, что и Байронъ весьма далекъ отъ того, чтобы отнестись къ нему такъ серьезно, какъ къ Юнію.
Естественно и умѣло отъ журналистовъ-обвинителей короля авторъ сатиры переходитъ къ литератору-панегиристу, къ "поэту-лауреату" -- Соути. Прогрессивные круги англійскаго общества въ періодъ предреформенной агитаціи относились къ Соути не только враждебно, но и явно презрительно. Они видѣли въ немъ не зауряднаго "laudatorem temporis acti", но ренегата, который такимъ "хвалителемъ минувшаго времени" сдѣлался, по распространенному тогда мнѣнію, изъ-за почестей, денегъ, личныхъ выгодъ и т. д. Передовая публицистика не переставала указывать на разительныя противорѣчія между руководящими идеями и мотивами въ поэзіи Соути до и послѣ его "обращенія". Его любили иронически называть бунтовщикомъ, демагогомъ, Уотомъ Тайлоромъ (вождь крестьянскаго возстанія начала 1380 г.г.),-- намекая на тѣ тенденціи и "революціонныя" темы, которыми было отмѣчено начало его литературной дѣятельности. Вспоминали при этомъ охотно также объ одномъ изъ стихотвореній Соути, въ которомъ онъ, во дни своей юности, сочувственно говорилъ о цареубійцахъ. Панегиристъ цареубійцъ, обратившійся въ панегириста короля Георга III -- эта метаморфоза опредѣляла отношеніе къ Соути его политическихъ противниковъ.