Он (Толстой) каждый раз выражал свое волнение так: "только бы дома все было благополучно! "
Это -- не мещанство, это неизмеримо глубже и первобытнее: это вечный голос природы, неодолимое чутье жизни, которое заставляет зверя устраивать логово, птицу -- гнездо, человека -- зажигать огонь семейного очага...
Это -- покорное воле природы свивание гнезда, благолепное домостроительство.
радость жизни, которая была у Гете.
Мы слишком слабые, дерзкие, слишком жадно устремленные к будущему, привыкли слишком мало ценить законченные формы прошлого, это "благолепие", "благообразие", эти цепкие животно-растительные корни всякой человеческой культуры (курсив мой. -- В. Б.), глубоко уходящие в подземную, родную, живую, животную темноту и глубину, которыми, однако, только и питается и, наперекор всяким "серым теориям", вечно зеленеет "златое дерево жизни" {Толстой и Достоевский. Т. I. С. 33, 35, 32.}.
Это едва ли не единственное место, где г-н Мережковский верно и точно определяет свое отношение к многосмысленному понятию "культура". Живой дух культуры, дух "жадного устремления к будущему" его совершенно не увлекает, он видит в нем лишь "серую" теорию. Во "всякой человеческой культуре" ценны ее "животные", даже "растительные" корни, -- то инстинктивное, "темное" -- но зато такое "родное", такое "теплое" -- чувство "благообразия" и "благолепия", которым согревают душу "законченные формы прошлого", формы освященных веками человеческих "гнезд".
Чуть не на каждой странице каждой своей статьи г-н Мережковский сражается с "мещанством", с буржуазным отношением в культуре; он и в данном случае не преминул, как мы видели, оговориться: "это не мещанство, это неизмеримо первобытнее, и глубже".
К сожалению, несмотря на эту оговорку, остается совершенно непонятным, почему "комфорт" мещанского гнезда менее свят, нежели "благолепие" гнезда дворянского. Разве хорошо налаженное торговое предприятие не пробуждает в душе владельца такого же благолепного самочувствия, какое охватывало Николая Ростова, когда он созерцал свое благоустроенное хозяйство? Разве банкир не расцветает душою, разве он не "улыбается под усами и не подмигивает", когда биржевые бюллетени приносят ему весть об удачной спекуляции? И почему же бескорыстный, чисто эстетический восторг, испытываемый каждым "деловым человеком" при виде идеально поставленных торговых книг, нельзя свести к "той великой и простой любви к жизни, той вечно детской радости жизни, которая была у Гете"? Ведь эту возвышенную тираду о "великой и простой" любви г-н Мережковский произносит по весьма, на первый взгляд, прозаическому поводу, -- по поводу того удовольствия, которое доставляло Толстому образцово поставленное в его имении откармливание свиней. Неужели же благолепие свиного хлева представляет нечто до такой степени возвышенное и святое, что, по сравнению с ним, все формы буржуазной культуры только пошлость, плоскость и середина?
Но в том-то и дело, что на все эти вопросы нет и не может быть ответа. Здесь кончается компетенция разума. Мы наконец вступаем в область подлинной мистики, видим воочию ее темные и теплые подземные корни и ощущаем их полную независимость от всякой серой теории или логики. Тут совершенно нечего понимать. Надо родиться в дворянском гнезде, надо с колыбели дышать его атмосферой, чтобы почувствовать святость этого жизненного уклада. То же самое относится и к буржуазному гнезду: оно так же имеет свой "идеал", который сам по себе ничуть не ниже и не выше поместно-дворянского благолепия, -- он просто "иной", чуждый, психологически недоступный для человека, проникнутого традициями старого барства.
"Мы с г-ном прокурором идиоты друг для друга", -- заявил в одной из своих защитительных речей Лассаль, пояснив, что тут нет никакого оскорбления для г-на представителя обвинительной власти, так как "идиот" в своем первоначальном смысле значит лишь "своеобразный человек". -- В области святых форм общежития, в области "святыни" вообще, первоначальный смысл слова "идиот" совпадает с его теперешним ходячим смыслом. Здесь быть совершенно своеобразным, по сравнению с другим человеком, -- значит, быть для этого другого идиотом, пошляком. Построенный на культурном комфорте мещанский идеализм в глазах г-на Мережковского безгранично пошл, но точно так же -- и, быть может, в еще большей степени -- пошлы в глазах идеалиста-мещанина те формы добуржуазного барского "комфорта", которые г-н Мережковский воспринимает как "благолепие". Оба эти идеалиста одинаково правы или неправы, -- и оба они одинаково скучны, неинтересны, "пошлы" для человека, не испытавшего обаяния никаких вообще законченно-комфортабельных форм жизни и потому незнакомого с чувством бытового благолепия.