Даже в таком измененном виде, даже приспособленный к потребностям познавательной практики, принцип Маха все же не отвечает нам на один чрезвычайно важный вопрос: как выделяется из потока опыта, первоначально не дифференцированного, не физического и не психического, цельный, непрерывный в своих изменениях физический мир?
Вернемся к нашему примеру деревянного куба, размеры, форма, а также окраска и многие другие "свойства" которого непрерывно меняются, по мере того как он перемещается в пространстве. Мы уже установили, что все эти изменения только кажущиеся, что в действительности свойства тела не зависят от его положения в пространстве. Возникает вопрос: какие же из этих бесчисленных свойств, последовательно сменяющихся в данном теле, фиктивны и какие действительно принадлежат ему? Другими словами: в каком положении надо исследовать предмет для того, чтобы свойства полученного нами образа совпали с "истинными", "физическими" свойствами предмета? Джемс говорит, что таким "нормальным положением является наиболее выгодное для детального рассмотрения предмета". "В этом положении голова наша держится прямо, а зрительные оси параллельны одна другой или симметрично конвертируют: плоскость предмета перпендикулярна плоскости зрения если на плоскости предмета находится много параллельных линий, то она расположена так, чтобы эти линии были по возможности или параллельны, или перпендикулярны плоскости зрения. В этом положении мы сравниваем между собой все формы предметов, производим над ними точные измерения, имеющие для нас решающее, окончательное значение. Какое бы зрительное впечатление мы ни получили от предмета, мы всегда думаем о нем так, как будто он находится перед нашими глазами в нормальном положении" {Джемс У. Психология / пер. И. И. Лапшина. <СПб., 1896>, стр. 280.}. Таким образом, непосредственно данные зрительные впечатления становятся для нас только "знаком" тех действительных свойств, которые обнаруживаются в предметах при их нормальном положении в пространстве. Научаясь подставлять на место "знаков" эти действительные свойства, "мы только выполняем закон экономии или упрощения, закон, который торжествует над всей нашей психической жизнью" {Там же.}.
Легко заметить, что в этом описании Джемса слиты вместе два существенно различных процесса. Во-первых, мы выделяем из недифференцированного потока опыта отдельные миги, отдельные фрагменты, как наиболее существенные для нашей практики. Так, например, из бесчисленных "видов", последовательно принимаемых движущимся кубом, мы выхватываем и фиксируем один "нормальный", наиболее благоприятный для нашего практического воздействия на куб. Все остальные эмпирически данные "виды" куба становятся простыми "знаками", от которых мы быстро переходим в нашем воображении к "нормальному", истинно кубическому кубу, -- и закона экономии сил вполне достаточно для того, чтобы объяснить, как сложилось в нашей психике такое приспособление. Но этим процессом дело не ограничивается. Мы не довольствуемся актом мысленного преобразования данных свойств вещи в нормальные, мы думаем, что предмет на самом деле имеет эти нормальные свойства в то самое время, когда мы непосредственно видим его совершенно иным.
Ограничиваясь рамками одной только индивидуальной психики, невозможно понять, как могло выработаться такое представление, -- ибо в нашем индивидуальном опыте никогда не случается, чтобы один и тот же предмет в один и тот же момент имел два различные "вида". Только в коллективном опыте, в опыте различных людей, одновременно наблюдающих одну и ту же вещь с различных пунктов, возможно такое несовпадение. И только в том случае, если содержания опыта различных людей являются принципиально "равнозначными", принадлежащими к сфере одного и того же коллективного опыта, -- только в этом случае в единичном сознании может возникнуть представление в двух видах одной и той же вещи в один и тот же момент.
В наш индивидуалистический век принято думать, что другие люди непосредственно даны нам только как вещи в ряду других вещей физического мира. О существовании чужой психики мы лишь "умозаключаем по аналогии" с нашей собственной психикой; причем с чисто познавательной точки зрения аналогия эта имеет значение временного орудия ориентировки -- орудия, применения которого вызвано недостатком наших фактических знаний. Подставляя на место движений и звуков, производимых людьми, психические состояния, мы по аналогии с собой легче можем предвидеть поведение других людей, чем без этой подстановки. Но если бы физические процессы, совершающиеся в человеческом теле, были известны нам во всей своей полноте, научное предвидение совершенно не нуждалось бы в психической подстановке и последняя была бы изгнана из области познания: для познающего субъекта другой человек стал бы только "физическим" объектом.
Мы видим, однако, что уже самое разделение опыта на физическую и психическую область было бы в его теперешнем виде неосуществимо, если бы эта концепция была правильна. Прежде, чем воспринять другого человека как вещь физического мира, мы должны уже исходить из равнозначности нашего и чужого опыта, для того чтобы выработать самое понятие "физической вещи".
Коллективный характер опыта сказывается здесь не в том, что содержания данного индивидуального сознания приводятся к некоторой "средней" мерке, общей для всех без различия людей: физические, "нормальные" свойства вещи отнюдь не представляют из себя чего-либо похожего на среднее арифметическое из тех восприятий, которые получают все созерцающие вещь индивидуумы. Равнозначность единичных опытов играет в данном случае ту роль, какая традиционной гносеологией приписывается, так называемым, формальным предпосылкам познания. Являясь исходным фактом наших познавательных операций, она в то же время есть требование организовать раздробленные, индивидуальные переживания в единую систему коллективного опыта. И только эта "предпосылка" позволяет конструировать физический мир как целостный, непрерывный процесс изменения "нормальных" свойств вещей -- процесс, протекающий одновременно и параллельно с психическими процессами "кажущихся" превращений мира. На почве индивидуального опыта эта целостная картина физического мира была бы совершенно недостижима. Тогда физический мир представлял бы совокупность отдельных разорванных мгновений, отдельных кусочков, вкрапленных там и сям в поток "непосредственных данных сознания". Такие физические вкрапления выделялись бы нами из хаоса переживаний, фиксируясь в нашей памяти как познавательно ценные, существенно важные для нашей практики, но никогда не сливались бы в одно стройное, самодовлеющее целое, в "независимый от нашего сознания" космос. Наше познание физического мира носило бы, действительно, "кинематографический", даже хуже, чем кинематографический, просто-напросто клочковый характер.
Тут необходимо устранять одно возможное возражение. Обособление физического мира от психического не совершается научно-методическим путем. Наше представление о "нормальных", действительных свойствах вещи бессознательно (вернее, безотчетно) и накладывается на каждый эмпирически данный "знак". Таким образом, на первый взгляд уже в индивидуальной психике возникает -- и притом совершенно стихийно -- двойственность реальной и кажущейся вещи, -- наука, как и всегда, является post factum17, ей остается только истолковывать этот эмпирический факт удвоения мира.
Нетрудно, однако, убедиться, что в действительности безотчетный процесс "наложения" не создает никакой двойственности. Воображаемые нами "нормальные" свойства вещи не помещаются рядом с ее непосредственно воспринимаемыми "кажущимися" свойствами, но сливаются с ними в один нераздельный зрительный образ, который занимает середину, является, так сказать, компромиссом между "нормальным" и кажущимся видом вещи. Мы непосредственно замечаем, что удаленные от нас люди, дома и т. п., меньше тех же людей и домов на более близком расстоянии -- но, с другой стороны, размеры удаленных предметов в нашей непосредственной оценке значительно превышают величину, соответствующую тому углу зрения, под которым мы их в данный момент видим. Отсюда неизбежные перспективные ошибки при первых попытках срисовать окружающие предметы или хотя бы их только сфотографировать. Всякий начинающий фотограф испытывает при снимании видов тяжкие разочарования: великолепная даль, которая в "натуре" занимает преобладающее место картины, сжимается на фотографической карточке в едва приметную полоску у горизонта, а "маленький" клочок голого поля, на котором стоит аппарат, заполняет собою три четверти площади снимка.
То, что мы сказали сейчас о размерах предметов, относится также к их формам и всем другим качествам. В результате безотчетного наложения "нормального" на "данное" получаются не два различных образа одной и той же вещи, а только один промежуточный образ. Переходы от этого компромиссного образа к фактически данному виду предмета, с одной стороны, и к его "действительному", нормальному виду, с другой, представляют две самостоятельные операции сознания, которые в нашем воображении (т. е. в нашем воспоминании) не могут совершаться иначе, чем в нашей "реальной" практике. А так как практика индивидуального опыта позволяет получать различные зрительные впечатления от одного и того же предмета только в различные моменты времени, то и теория, выработанная строго индивидуальным опытом, неизбежно должна рассматривать физические свойства предмета лишь как отдельные моменты в процессе психических превращений. Точнее говоря, здесь не могло бы вообще установиться строгого и точного различения психики и физики: изменения, связанные с переменою положения в пространстве, казались бы сплошь реальными, а единичные моменты их -- познавательно первичными, наиболее "существенными".