-- Неповинны, но все-таки пошлость остается пошлостью, закончилъ Пильщиковъ и прошелъ въ комнату, куда ушла и его жена.
Черезъ нѣсколько секундъ онъ вышелъ.
-- Жена моя нездорова и я принужденъ ѣхать домой,-- сказалъ онъ, разсѣянно протягивая Бирюзину свою тощую руку.
III.
Бирюзинъ остался одинъ. Нѣсколько минутъ просидѣлъ онъ на томъ же самомъ мѣстѣ, въ томъ же самомъ положеніи и съ насмѣшливой улыбкой на губахъ просматривалъ и мысленно развивалъ неожиданно прерванный споръ. Онъ не любилъ мысли ради самой мысли, никогда не чувствовалъ потребности анализировать запутанный міръ человѣческихъ понятій и отношеніи, а бралъ вещи, какъ онѣ есть, и готовъ былъ преклоняться передъ всякой ликующей глупостью, если только видѣлъ успѣхъ на ея сторонѣ. Кромѣ того онъ былъ молодъ и самолюбивъ; для того только, чтобы поиграть своими молодыми силами, блеснуть своими способностями, бросался онъ во всякій споръ точно съ тѣмъ же чувствомъ и удовольствіемъ, съ какимъ брался оспаривать у кого нибудь славу лучшаго въ городѣ танцора или лучшаго шахматнаго игрока. Онъ любилъ минутныя побѣды, ради минутнаго блеска, ради впечатлѣнія, производимаго ими на зрителей. Его никогда не оскорбила бы человѣческая неправда, но онъ не спалъ бы цѣлую ночь, еслибъ кто нибудь изъ его мелкихъ соперниковъ отнялъ у него пальму первенства въ интрижкѣ. И теперь онъ задумался надъ споромъ съ Дорогинымъ только потому, что чувствовалъ себя уязвленнымъ послѣдней холодной выходкой его. Наконецъ онъ поднялся со стула, посмотрѣлъ на дверь, въ которую должна была выйдти Дорогина, взялъ свою шляпу и прошелся нѣсколько разъ по комнатѣ. Дорогиной все еще не было. Онъ остановился наконецъ передъ дверью на балконъ, посмотрѣлъ черезъ ея стекло на сіяющее звѣздное небо, на возвышавшіеся за рѣшеткой балкона темныя, неравныя, какъ волнистый рядъ холмовъ, верхушки деревьевъ,-- и какъ то полу-невольно растворилъ обѣ половинки двери. На секунду повѣяло въ комнату теплымъ, лѣтнимъ вѣтромъ,-- вздрогнуло пламя лампы, шевельнулись волосы молодаго человѣка и опять все замерло. Бирюзинъ стоялъ, прислонившись плечомъ къ косяку двери, смотрѣлъ на темныя группы деревьевъ, на блестѣвшій между ними прудъ, на трепетавшіе листья поднявшейся передъ балкономъ высокой березы, черезъ которые сверкали звѣзды -- и незамѣтно улегались, въ его сердцѣ шевелившіеся въ немъ мелкіе разсчеты. Для немногихъ теряетъ природа свое магическое обаяніе. Въ Дорогинѣ она поднимала изъ глубины его души недовольство жизнію, вызывала тоску, пробуждала свойственныя его сильной натурѣ неясныя стремленія къ чему-то лучшему; въ Бирюзинѣ она только подавляла его мелочно-самолюбивые разсчеты, вызывая на мѣсто ихъ болѣе теплыя чувства. И теперь сумракъ, тишина и благоуханіе лѣтней ночи, производили на него разнѣживающее и вмѣстѣ грустное впечатлѣніе. Онъ думалъ о Дорогиной. Бирюзинъ давно уже любилъ ее, любилъ помимо того самолюбиваго чувства, которое управляло всѣмъ его существомъ, и эта любовь, проникшая въ его эгоистическое сердце, была его самой тяжелой и безпокойной раной. Онъ былъ слишкомъ мелоченъ, чтобы полюбить кого бы то ни было страстной любовію, при которой забывается о всемъ мірѣ, о самомъ себѣ, о будущемъ, и видится только образъ любимаго человѣка. Каждый разъ, когда онъ думалъ о Дорогиной, въ его воображеніи, рядомъ съ ея дорогимъ образомъ, являлся или образъ ея мужа, или смутный очеркъ жизни вмѣстѣ, о чемъ впрочемъ онъ боялся и помыслить, не разсчитывая на силу характера и любви Дорогиной, которая довела бы ее до такой высокой жертвы,-- то мучила его ревность, то безпокоили размышленія о лишеніяхъ, непріятностяхъ и всякихъ случайностяхъ, которыя необходимо являлись бы въ послѣднемъ случаѣ и неминуемо омрачили бы его до сихъ поръ беззаботную жизнь. Онъ не имѣлъ ничего кромѣ жалованья,-- часть котораго удѣлялъ матери и сестрѣ, живущимъ въ другомъ городѣ -- и поэтому видѣлъ впереди матеріальныя лишенія. Онъ любилъ общество, а впереди предстояло и для него, и для любимой имъ женщины изгнаніе изъ этого общества. Онъ любилъ удовольствія и ничѣмъ нестѣсняемую жизнь,-- а въ будущемъ видѣлъ удвоенный трудъ и обыденныя заботы семейной жизни. И каждый-то разъ къ его мечтаніямъ о любимой женщинѣ примѣшивался этотъ тревожный взглядъ на будущее, жгучая ревность, являвшаяся въ томъ случаѣ, если онъ отбрасывалъ всякую мысль о жизни подъ одной кровлей съ дорогимъ существомъ; каждый разъ, послѣ этого раздумья, овладѣвало имъ глубокое уныніе,-- и поэтому-то любовь его была самой мучительной раной для него. Правда, иногда онъ какъ будто разнѣживался, всецѣло отдавался своему чувству, но и въ эти свѣтлыя минуты сказывалось въ глубинѣ его теплаго чувства нѣчто грустное, бывшее признакомъ неизмѣннаго присутствія того же самаго колебанія между эгоизмомъ и любовью, той же самой отравляющей боли. Въ такомъ же полу-грустномъ, полу-свѣтломъ настроеніи былъ Бирюзинъ и въ то время, когда онъ стоялъ въ дверяхъ на балконѣ, ожидая прихода Дорогиной.
Наконецъ въ противоположной двери показалась ея стройная фигура.
-- Вы здѣсь еще, сказала она тихо и, не ожидая отвѣта, прошла мимо Бирюзина къ рѣшеткѣ балкона, обставленнаго цвѣтами.
-- Зачѣмъ вы не ушли? почти съ раздраженіемъ спросила она, прислонившись къ высокой рѣшеткѣ.
-- Я уже собрался, отвѣтилъ Бирюзинъ.
-- И остались? спросила Дорогина съ горькой укоризной.