-- Куда ужь намъ, тихо подтвердила Лизавета, отирая слезу, скатившуюся по ея щекѣ.
-- Гдѣ мы ихъ заработаемъ? продолжала она. Чѣмъ заработаешь? Чему насъ научили, да и куда насъ пустятъ работать? Умирать бы намъ... Такъ вѣдь жить хочется, моя голубушка, родная моя... Не время еще умирать намъ.
Наступило молчаніе.
-- А онъ бываетъ? спросила Босомыгина.
-- Нѣтъ.
-- Чтоже это? Теперь-то и нужно тебѣ ласковое слово... Посмотри, что изъ тебя сдѣлалось...
Дорогина молчала... Продолженію этого невеселаго для обѣихъ сестеръ разговора помѣшалъ пріѣздъ Бочкаревой.
Шумя шелковымъ платьемъ, блестя золотомъ на рукахъ, на груди и на головѣ, вошла молодая дома. Смуглыя, полныя щеки ея оживлялись румянцемъ молодости, прекрасную, гордую голову, казалось, оттягивали назадъ густые, черные волосы съ синеватымъ отливомъ, молодая сила чувствовалась въ ея широкихъ плечахъ, въ высокой груди; умомъ и энергіей горѣли ея смѣлые глаза, но во взглядѣ этихъ черныхъ глазъ лежало холодное, жесткое выраженіе, невольно заставлявшее каждаго подумать о человѣкѣ, обладающемъ такимъ взглядомъ, что ни сила и энергія молодости, ни природный умъ не помѣшали этому человѣку или "навѣки опочить" для всякаго теплаго чувства, или пройти часть своей жизни какой нибудь темной дорогой лжи и преступленія. Съ грустью думалось при взглядѣ на эту женщину, что она слишкомъ дорогой цѣной купила свое золото, и что нелегко живется тамъ, гдѣ ни умъ, ни сила не спасаютъ человѣка отъ паденія.
-- А я только-что услышала отъ моего мужа о болѣзни Петра Николаевича, говорила Бочкарева.-- Я слышала даже, что онъ болѣнъ опасно. Правда-ли это? Какъ это жаль... Вы не повѣрите, какъ это огорчаетъ меня. Я всегда смотрѣла на Петра Николаича, какъ на лучшаго члена нашего маленькаго общества. И скажите пожалуйста, неужели нѣтъ никакой надежды?
-- Докторъ говоритъ, что теперь пока еще нельзя обѣщать ни дурнаго, ни хорошаго исхода, отвѣчала Дорогина.