-- Нѣтъ... Онъ, кажется, давно уже у насъ не былъ, также кротко отвѣчала Дорогина, но въ глазахъ ея показалось какое-то злобное чувство.-- У него слишкомъ веселый характеръ, чтобы посѣщать нашъ домъ, сдѣлавшійся такимъ унылымъ.

-- Да, я начинаю понимать этого человѣка, задумчиво проговорила Бочкарева, и затѣмъ опять обратилась къ болѣзни Дорогина.

Эта прекрасная дама никогда не уставала говорить о своемъ обожаніи сильныхъ характеровъ, но я думаю, что эти рѣчи принадлежали къ той же общечеловѣческой чертѣ, по которой скряга проповѣдуетъ бережливость, а развратникъ наслажденіе жизнью,-- къ той, однимъ словомъ, чертѣ, которая заставляетъ всякаго человѣка искать оправданія своихъ слабостей и выставлять ихъ въ возможно выгодномъ свѣтѣ если не для другихъ людей, то хоть для самаго себя, для заглушенія неугомоннаго внутренняго голоса. Я думаю, что Бочкарева, какъ и всѣ сильные характеры, развившіеся среди обстоятельствъ невыгодныхъ ни для развитія, ни для жизни, имѣла гораздо большее сочувствіе къ людямъ безгласнымъ и безропотно покорнымъ. Но за ея спиной лежало мрачное прошлое; она довела своего перваго мужа до самаго отчаяннаго безпробуднаго пьянства, она довела его до преждевременной смерти на улицѣ, подъ заборомъ; она чувствовала, что сдѣлала все это единственно изъ личнаго стремленія къ власти и блеску, и инстинктивно прибѣгала подъ защиту того безсознательнаго уваженія, которое бѣдное человѣчество всегда чувствовало къ сильнымъ и страстнымъ натурамъ, не останавливающимся ни предъ какими преступленіями для удовлетворенія своихъ желаній.

-- Она пріѣхала, кажется, затѣмъ только, чтобы уязвить меня, чтобы сказать мнѣ, что Бирюзинъ уже не передо мной преклоняется, съ горечью сказала Дорогина своей сестрѣ послѣ отъѣзда гостьи.

И поднялось въ ней чувство жгучей ревности. Это чувство на время заглушило въ ней всѣ другія мысли или, вѣрнѣе, заглушило сожалѣніе къ мужу и угрызенія совѣсти, но за-то усилило позорныя, мучившія ее до сихъ поръ и вызывавшія въ ней презрѣніе къ самой себѣ, мечтанія о той ничѣмъ не стѣсняемой новой жизни, къ которой могла бы открыть ей дорогу смерть ея мужа.

Я думаю, что въ то самое время, когда я пишу эти строки, многія и многія тысячи людей, далеко не погибшихъ, предаются точно такимъ же мечтаніямъ, что вотъ -- вотъ, не сегодня такъ завтра, не завтра такъ скоро, сойдетъ въ могилу кто нибудь изъ ихъ близкихъ и, очистивъ имъ мѣсто, оставитъ имъ даровое богатство, дастъ имъ вздохнуть полною грудью и насладиться жизненными благами. И между тѣмъ люди, смерть которыхъ ожидается съ такимъ нетерпѣніемъ, большею частью далеко не заклятые враги людей, ожидающихъ этого. И все-таки это долго еще будетъ продолжаться, и тяжело за людей, которые стоятъ или будутъ нѣкогда стоять въ подобномъ положеніи и мечтать о смерти любимыхъ людей...

VIII.

Прошло еще три дня. Былъ вечеръ. Дорогина одна ходила по своей большой, мрачной залѣ и чуть слышно напѣвала какую-то грустную по своимъ долгимъ, однообразнымъ звукамъ, пѣсню. Рѣдко случалось, чтобы Анна Петровна ходила но комнатѣ, еще рѣже приходилось кому нибудь изъ ея домашнихъ услышать, чтобы она пѣла -- и если это случилось въ сегодняшній вечеръ, то можно было безошибочно утверждать, что на сердцѣ ея стало ужь слишкомъ тяжело. И давно уже она такъ ходила и пѣла.

Изъ внутреннихъ комнатъ вышелъ Пильщиковъ.

-- Кажется, можно васъ поздравить,-- сказалъ онъ, остановившись передъ Анной Петровной, и немного грустная, но добрая улыбка свѣтилась въ его выразительныхъ, голубыхъ глазахъ.