-- Позволь мнѣ перемѣнить повязку, сказала молодая женщина.
-- Не стоитъ Аня... Пустяки это... Не стоитъ изъ за нихъ безпокоить ни себя, ни мою руку, отвѣчалъ Дорогинъ.
Жена его осторожно и нѣжно коснулась своими губами платка.
Дорогинъ опять усмѣхнулся своей грустноватой улыбкой. Наступило молчаніе.
-- И онъ здѣсь?... спросилъ онъ черезъ нѣсколько минутъ, указавъ глазами на стѣну.
-- Кто?
-- Отецъ мой. Этотъ портретъ такъ и забыли перенести въ мою новую комнату.
Молодая женщина молча посмотрѣла на сухое, морщинистое лице, смотрящее на нихъ изъ золоченыхъ рамокъ своими маленькими, умными и грустноватыми дорогинскими глазами.
-- Твердый былъ старикъ, продолжалъ Дорогинъ. Хотѣлъ онъ сдѣлать изъ меня неробкаго человѣка -- и сажалъ меня, еще ребенка, на полубѣшеную лошадь. Хотѣлъ онъ сдѣлать изъ меня стоика-философа не увлекающагося мірской суетой, знакомство съ которой досталось старику цѣной почти всего состоянія и всего здоровья -- и ради этой цѣли морилъ онъ меня моралью и книгами.
Дорогинъ прилегъ головой на валикъ дивана и задумался, машинально гладя своей рукой нѣжную круглую руку молодой женщины.