-- Жаль только, что погода очень скверная,-- замѣтилъ Бирюзинъ нѣсколько упавшимъ голосомъ.
-- Кажется, скверная,-- отвѣчалъ Дорогинъ съ прежнимъ спокойствіемъ.-- Вѣроятно, дождь идетъ?..
-- Да; дождь идетъ...
-- И пасмурно? Тучи? сыро?..
-- Сыро... Пожалуй что такая погода не скоро прекратится... А вамъ я думаю надоѣло сидѣть все дома и дома, хотѣлось бы на охоту отправиться?
-- Да... Какже... говорилъ Дорогинъ, и на лицѣ его выступила какая-то странная, грустно-насмѣшливая улыбка, причина которой заключалась вѣроятно въ замѣченномъ имъ безпокойствѣ и недоумѣніи своего гостя.-- Но ежели я теперь пойду охотиться,-- продолжалъ онъ -- то могу промочить ноги и получить насморкъ. А когда я получаю насморкъ, тогда во всемъ вижу одну только грязную, прозаическую сторону и вслѣдствіе этого хандрю, капризничаю, а иногда даже злюсь... А это не хорошо...
-- Непріятная исторія,-- замѣтилъ Бирюзинъ.
-- Очень. Вотъ также, или даже еще хуже, дѣйствуетъ на меня, если я надѣну тѣсные сапоги, и попаду въ нихъ въ умное и веселое общество. Общество распространяетъ вокругъ себя веселость и упоеніе, а боль въ ногахъ уничтожаетъ какъ веселость, такъ и упоеніе; такъ что въ результатѣ остается только сознаніе потери удовольствія, бывшаго уже въ нашихъ рукахъ...
Бирюзину казалось, что съ нимъ говорятъ какъ съ ребенкомъ, что въ словахъ Дорогина звучитъ насмѣшка. Онъ пристальнѣе взглянулъ на своего собесѣдника. Дорогинъ складывалъ клѣтку изъ папиросъ, медленно переносилъ свои спокойные черные глаза то на столъ, то на молодаго чиновника, а на губахъ его лежала болѣзненная улыбка человѣка, отпускающаго шуточки въ то самое время, когда его сердце полно тоски и желчи.
Бирюзинъ старался подавить свое безпокойство, увѣрить себя, что онъ не долженъ видѣть въ странной манерѣ своего хозяина говорить и улыбаться ничего больше, какъ одно изъ неожиданныхъ проявленій его угловатаго характера.