-- Мы тогда только будемъ хороши, когда съумѣемъ устроиться, никого не пуская по міру, вспыльчиво сказала она.
Бирюзинъ пристально, какъ будто съ удивленіемъ взглянулъ на нее.
Она сидѣла опустивъ глаза, закусивъ побѣлѣвшую губу и судорожно растягивала свой платокъ, точно стараясь разорвать его.
-- Я узнаю теперь, что у тебя очень чувствительное сердце, шутливо сказалъ онъ и взялъ ея руку.
Она взглянула, на него почти злобно, встала и тихо начала ходить по комнатѣ, съ сжатыми вмѣстѣ и нѣсколько вытянутыми впередъ руками, съ опущенной головой, съ неподвижными глазами, какъ ходитъ человѣкъ очутившійся почти въ безвыходномъ положеніи.
Въ первую минуту она почти ничего не понимала... Тотъ ли это человѣкъ, котораго она знала столько времени? Или она совсѣмъ не знала его? Но нѣтъ... Она могла ошибаться въ немъ относительно того, что мы называемъ нравственной силой и нравственной чистотой, но не могла заблуждаться на счетъ его личныхъ отношеній къ ней... До сихъ поръ, до этого дня, онъ умѣлъ угадывать каждое ея желаніе и относился къ ней какъ къ лучшему своему другу... а теперь онъ не хочетъ ее даже выслушать, не обращаетъ вниманія на ея страданія, относится къ ней, какъ къ красивому, но неразумному и капризному ребенку и даже, повидимому, не находитъ больше никакихъ основаній обращаться съ нею съ прежнимъ уваженіемъ и прежнею деликатностью... Неужели тогда онъ чувствовалъ къ ней больше уваженія потому только, что она была богата, сильна, ѣздила въ коляскѣ, наконецъ потому только, что во всякое время могла запереть передъ нимъ двери своего дома? И неужели онъ думаетъ, что теперь она не можетъ уже сдѣлать этого, воображаетъ, что она безусловная его раба.
-- Аня, милая... Ты сердишься? позвалъ ее Бирюзинъ, протягивая къ ней руку.
Она прошла мимо и даже не взглянула на него.
-- Послушай, опять заговорилъ онъ послѣ небольшаго молчанія.-- Ты совершенно напрасно сердишься... Я сдѣлаю для... того, чтобы поддержать ихъ все, что могу сдѣлать... Я могу удѣлить изъ своихъ денегъ...
-- Нѣтъ, холодно прервала Дорогина.-- Не нужно.