-- Я уйду, сказалъ онъ.
Она ничего не отвѣчала. Онъ подождалъ нѣсколько времени и взялъ шляпу.
-- Ну, прощай, проговорилъ онъ почти съ грустью.
-- Прощай, отвѣтила она, вскользь, холодно поцѣловала его и взяла свѣчку, освѣщай передъ нимъ лѣстницу.
Когда она осталась одна и остановилась посреди опустѣвшей комнаты, тогда ее вдругъ охватила мучительная, безъисходная тоска и опять ея пальцы судорожно сплелись вмѣстѣ, голова поникла... Ей казалось, что она потеряла все, что только было стоющаго въ ея жизни... Ей пришло въ голову, что ея любовь погибла именно вслѣдствіе той лжи, которую она допустила въ своихъ отношеніяхъ къ мужу. Ей казалось, что если бы Бирюзинъ только тогда могъ назвать ее своей, когда она уже начала свою новую, скромную жизнь, то тогда, въ силу своей, еще не успѣвшей охладиться, любви, онъ могъ бы втянуться въ эту новую жизнь, считать ее своею, бороться противъ того, что могло омрачить наступленіе ихъ счастья... Да, тогда онъ не говорилъ бы такъ, какъ говорилъ сегодня и, наконецъ, ея собственная любовь къ нему не потерпѣла-бы того разочарованія, какое потерпѣла теперь, при сравненіи его, запятнаннаго ложью и лицемѣріемъ, съ тѣмъ безукоризненно чистымъ человѣкомъ, который былъ предметомъ первой ея любви... А теперь она чувствовала, что потеряла все, что было лучшаго въ ея жизни.
XVI.
Ей сдѣлалось очень скучно. Она погасила свѣчу и пошла внизъ, къ сестрѣ, но на первыхъ же ступеняхъ лѣстницы столкнулась съ кѣмъ-то
-- Мой мужъ пріѣхалъ... Пойдемъ, дрожащимъ отъ волненія голосомъ шепнула ей Лизавета и крѣпко схватила ее за руку.
Въ комнатѣ, въ такъ называемой залѣ, у круглаго стола, на которомъ тускло горѣла сальная свѣча, сидѣлъ широкоплечій, невысокій ростомъ мужчина съ какимъ-то сѣрымъ, загорѣлымъ лицомъ, съ коротко остриженными русыми волосами, зачесанными назадъ или скорѣе вверхъ, съ большими, продолговатыми голубыми глазами, сгорбившись, наклонившись къ грудному ребенку, котораго онъ держалъ на колѣняхъ и добродушно улыбался. Какъ ребенокъ беззаботно смѣялся блестящей игрушкѣ, которую вертѣли передъ его глазами, такъ и этотъ сѣрый, загорѣлый человѣкъ улыбался радости своего единственнаго сына, и въ смѣхѣ обоихъ было что-то поразительно общее.
Дорогина остановилась въ дверяхъ и видѣла эту сцену. Но когда она вышла впередъ, тогда Босомыгинъ, заслышавъ шелестъ ея платья, вдругъ вздрогнулъ, быстро поднялъ голову и лицо его неуловимо бистро приняло совершенно другое выраженіе, въ глазахъ явилось какое-то напряженное, болѣзненное вниманіе, добродушная улыбка исчезла, губы сжались, брови слегка сдвинулись, а короткіе, торчавшіе какъ щетина, волосы придали его измѣнившемуся лицу какой-то странный видъ, точно этотъ человѣкъ былъ обритъ, какъ каторжникъ. При первомъ взглядѣ на эти продолговатые, болѣзненно-напряженные и вмѣстѣ съ тѣмъ рѣшительные глаза, Дорогиной показалось, что если этотъ человѣкъ еще никого не убилъ, то вѣроятно убьетъ и во всякомъ случаѣ способенъ положительно на все.