-- Да.-- Пильщиковъ старательно вытиралъ платкомъ свои очки и повидимому весь погрузился въ это занятіе.
-- А вы какъ смотрите на это? тихо и быстро спросила его молодая женщина.
-- Я? Какъ я смотрю на это? Да я, видите-ли, такъ смотрю, что кто изъ насъ не ошибался и не увлекался! Право Анна Петровна... Что же можно требовать отъ молодости... Въ школѣ, или дома, въ семьѣ родительской насъ вѣдь ничему не учили, ничего мы не знали... Ну и какъ же требовать, чтобы первые шаги наши въ жизни дѣлались не въ потьмахъ, не ощупью, чтобы мы наконецъ не ошибались и не увлекались. Нельзя мнѣ кажется... Я вотъ какъ смотрю... Я думаю дѣло не въ томъ, что ошибся человѣкъ или не ошибся, а въ томъ, научитъ ли его чему нибудь этотъ горькій опытъ или ничему не научитъ.
Наступило молчаніе.
-- Вы говорите "такъ его поразило", что...
-- Да... Такъ поразило, что онъ заперся въ своемъ домѣ и, кажется, ни съ кѣмъ не видится.
Опять молчаніе.
-- Впрочемъ, я полагаю, что большую роль въ этомъ озлобленіи играетъ непріязнь Петра Николаича къ господину Бирюзину.
-- А вы какъ? Находите эту непріязнь основательной?
-- Не знаю... Я вѣдь совсѣмъ не знаю его.