-- Да... Я тоже начинаю думать, что не знаю его, какъ будто про себя сказала Дорогина.
-- Вы?! вскричалъ Пильщиковъ.
-- Я, съ грустною горечью сказала молодая женщина и встала съ своего мѣста.
-- Я вамъ принесу чаю, прервала она сама себя и тихо вышла изъ комнаты.
Пильщиковъ закрылъ лицо руками; сердце его сильно билось, горячій румянецъ выступилъ на его блѣдныя щеки. И такъ ея любовь къ этому человѣку погасаетъ. Она становится свободной. Она могла бы, быть можетъ, полюбить его... Но что ему до всего этого?.. Развѣ онъ свободенъ? Развѣ онъ можетъ сказать этой женщинѣ, какъ сильно онъ любитъ, и развѣ онъ имѣетъ право на это? Какое онъ имѣетъ право на это, когда за его плечами стоитъ жена его, женщина, жизнь которой была бы раздавлена обнаруженіемъ его чувствъ къ ней. Чѣмъ виновата передъ нимъ эта женщина?..
Когда вошла Дорогина, онъ стоялъ лицомъ къ окну и смотрѣлъ въ темную даль. Когда онъ повернулся къ ней, лицо его было блѣдно, нижняя губа закушена, глаза блестѣли какимъ то тайнымъ гнѣвомъ и непреклонною рѣшимостью. Онъ казался стройнѣе и выше своего роста.
-- Вотъ вы навѣрное положили сахару въ мой стаканъ, заговорилъ онъ съ какою-то непонятною для молодой женщины усмѣшкою.-- А я нашелъ, что сахаръ для меня вреденъ... Я вѣдь докторъ все-таки, и понимаю цѣну своему здоровью. А вы посмотрите, какой я скелетъ, прибавилъ онъ, указывая на свои худые, длинные пальцы.
Анна Петровна сѣла за работу. Пильщиковъ заговорилъ о старинѣ, о дѣтствѣ, припоминалъ различныя сцены изъ ихъ дѣтской дружбы, отлично освѣщалъ всѣ лица, вліявшія на ихъ дальнѣйшее развитіе, анализировалъ всю старую жизнь, слагавшую ихъ характеры и понятія о жизни, и незамѣтно прошло время въ этихъ воспоминаніяхъ.
-- Прощайте однако, сказалъ онъ наконецъ.-- Катя моя милая я думаю заждалась.
Шелъ снѣгъ, а Пильщиковъ вполголоса запѣлъ на итальянскій манеръ первую взбредшую ему на память русскую стишину и шибко отправился по бѣлой дорогѣ до дому. Однако нервная дрожь нерѣдко овладѣвала имъ, стучала его зубами и причиняла немалый вредъ итальянскому пѣнію.